Военный Краснознаменный институт – обитель мажоров или каторга?

«На Волочаевской перед курсантами первого курса открылся загадочный мир, теперь ставший их миром, во всей красоте и неприглядности. Для справки – Военный Краснознаменный институт Министерства обороны был образован на базе знаменитого Военного института иностранных языков. Тот выпустил массу известных людей, в числе которых знаменитый фантаст Аркадий Стругацкий. В 1974 году к ВИИЯ присоединили военно-юридический факультет, таким образом, образовался ВКИМО.

Институт состоял из нескольких факультетов, элитарных и не очень. Первый – западных языков, довольно щадящий в плане учебы. Там собрались самые прекрасные дети самых превосходных родителей. Эдакое дворянское собрание. Курсантов на курсе там было всего-то человек тридцать.

Второй факультет – восточных языков. Относительно элитарный. Там на каждом курсе училось человек девяносто. Наиболее умные постигали японский язык, самый сложный в изучении – недаром у кого-то время от времени там «слетала кукушка». Арабский язык считался относительно престижным. Арабов СССР тогда любил, всячески с ними сотрудничал по военной стезе, поэтому у арабистов имелись хорошие шансы попасть по окончании института за границу – на какую-нибудь из многочисленных арабских войн.

Самые несчастные люди и самые многочисленная категория там были «китайцы». Язык средней тяжести, единственно, что там плохо – слово, произнесенное четырьмя разными тонами, имеет четыре разных значения. Этот язык был самым проблемным в карьерном плане. У тех, кто его освоил, путь был один – десятилетиями сидеть на Дальнем Востоке и заниматься радиоперехватами. В Китай тогда у китаистов шанс попасть был примерно как слетать на Марс. Вся надежда была на второй язык – английский, но он в армии не особо и нужен, а если понадобится специалист на бортовой перевод на международные военные рейсы, то для этого имелась куча бездельников с первого факультета.

Третий факультет был самый замороченный. Там готовили спецпропагандистов. Они изучали и западные, и восточные языки в полном объеме. Но помимо этого учились множеству способов выворачивать наизнанку мозги потенциального или реального противника, работать с общественным мнением, убеждать врагов, что сопротивление бесполезно и в плену им будет лучше. Кстати, одна из наиболее реальных и интересных дисциплин в институте – если бы это направление развивали правильно и применяли во внутренней жизни, может, и развала Союза не случилось бы.

И четвертый факультет, самый многочисленный – юридический, родом из Военно-политической Академии. Переводчиков соседство с юристами вгоняло в неистовство - мол, крючкотворы проклятые, испортили их рафинированную атмосферу международного сотрудничества и светских раутов запахом сапог, гуталина и тюремной романтикой.

Была еще девчоночья группа на первом факультете – там учились исключительно дамы из высшего общества, как правило, дочки и внучки военачальников. И двоюродная сестра Шершнева – тоже дочка и внучка, там училась, постигая итальянский язык. Они носили синюю форму без погон, получали стипендию девяносто рублей – обычные студенты в СССР получали рублей тридцать. И воинственные девы не переносили, что их считают не совсем военными.

Как-то в институтском клубе с концертом выступал известный комик Владимир Винокур. Посмотрел на зал и сдуру выдал:

- Ой, что-то тут много девочек в синеньких костюмах. Это пэтеушницы?

Действительно, в ПТУ похожую форму носили. Шершнев думал, Винокуру там лицо наманикюренными ногтями располосуют. Такой гул возмущения накатил. Форма – это была болезненная тема для курсисток. Они все требовали на общих институтских собраниях обрядить их в «зеленку» с погонами.

- Тогда вас в казарму сажать надо! – резонно возражали руководители.

- А мы согласны! - с вызовом кричали курсистки.

Но так не напасаешься на всех казарм.

На строевом институтском смотре на плацу обычно на трибуне гордо возвышался замначальника института генерал-лейтенант Дородный. Поговаривали, среди курсисток училась его внучка. Поэтому на курсантов он обычно орал благим матом:

- Переводчики, тяните ногу! Тяните ногу. Четче шаг. Плохо!

Это по мегафону на весь район, хотя институт считался секретным, и какие там факультеты, знать не было положено никому постороннему, хотя знали все. 

На девчонок же Дородный умилялся:

- Хорошо, девочки! Хорошо!

Пусть ходили строевым шагом в основной массе курсанты неважно. Но курсисток вообще нужно было видеть. Толпа девок на шпильках цокают по асфальту нестройно, как стадо лошадей копытами, и еще пытаются изображать из себя нечто военно-строевое.

Контактировали курсанты с курсистками не так, чтобы много и плотно. Почему-то сторонились друг друга. Правда, ближе к распределению начинались женитьбы, шуры-муры. Особенно липли к девушкам курсанты из «низших сословий», сами выгрызающие себе путь в жизни – это был реальный шанс через сановного тестя или знающую все ходы и выходы тещу получить хорошее распределение.

Имелись еще ускоры – курсы ускоренного изучения иностранного языка. Туда брали только из армии. Год ударными темпами им забивали в голову какой-нибудь язык – в основном пушту, то есть афганский. За этот год утрамбовывали более-менее разговорную речь и письмо. Давали младших лейтенантов – и на два года практика. Точнее – служба в какой-нибудь горячей точке. Оттуда возвращались уже старшими лейтенантами. Курсанты им завидовали страшно, поскольку им самим до звездочек было идти стройной шеренгой, в нарядах и караулах, аж пять лет.

Специальность «иностранные языки» была престижной потому, что она давала возможность после выпуска попасть в элитарную касту загранработников. Большинство населения СССР не имело шансов выбраться за рубеж – все же железный занавес. Болгария за счастье считалась, а капстраны – это вообще фантастика. Съездить в занюханный Париж порой становилось главным событием жизни. По фильмам, рассказам, западным шмоткам и технике советские люди представляли, что есть за линией государственной границы сказка, где все люди ездят на собственных машинах и имеют магнитолы «Шарп», приобретенные без угрозы помереть от голода, копя на них годами. 

«Забугорье» было параллельной реальностью. Той, куда добираются с загранпаспортами через спецтерминал Шереметьева. Откуда возвращаются с чеками Внешпосылторга, покупают машины, затовариваются в «Березках» импортными шмотками. В общем, иной мир. И загранработники были как бы иномирянами.

Поехать за границу означало довести уровень благосостояния до такого, который для обычных, и даже не совсем обычных, людей был недостижим. А еще – запретный мир посмотреть и стать как бы его частью. В общем, загранработники по скромности своей считали себя небожителями. А остальных – ну, кто-то там внизу копошится.

Вот так и с переводчиками. Небожители они.

Нельзя сказать, что между факультетами была какая-то вражда, выяснение отношений. Но презирали друг друга искренне. Переводчики считали юстицию быдлом, чернорабочими и вообще людьми бесперспективными, непонятно как затесавшимися в эти святые стены. Теми, кто будет всю жизнь возиться с дезертирами и ворюгам в дальних гарнизонах и света белого не видеть. А себя видели респектабельными дипломатами, пьющими виски на светских раутах и получающими за это бесчисленные блага. Юристы их воспринимали мажорами, стяжателями и фарцой, которых интересуют только чеки Внешпосылторга, на которые обменивали заработанную за границей валюту.

Эти чеки вообще для переводчиков были фетишем. Больше всего общались «юрла» с «переводами» в санчасти. И это было испытание - лежать с будущими дипломатами в одной палате. Через час голова начинала идти кругом от бесконечного шума: «А сколько чеков платят в Анголе? А сколько в Египте? А сколько в Афгане в аппарате советника? А где дают дипломатические чеки, и где простые?» 

Вторая больная тема «переводов» - это аппаратура. Где и сколько стоит двухкассетный магнитофон «Шарп», как его протащить в СССР и где лучше продать за две с половиной тысячи рублей. И главная мечта – машина, на которую, если правильно распорядиться доходами, можно заработать за одну командировку за границу. Создавалось ощущение, что им от жизни вообще больше ничего не нужно.

И еще казалось, что вся эта бодяга с международным военным сотрудничеством придумана лишь для того, чтобы «переводы» ездили по миру и зашибали чеки. И покупали машины. И прифарцовывали аппаратурой.

На самом деле, конечно, все было далеко не так. Переводчики ждали с замиранием сердца загранкомандировки в такие страны, в которые позже, после развала СССР и падения железного занавеса, по приговору суда не сошлешь – упрекнут в издевательствах над осужденными. Курсанты были на практике и в воюющей Эфиопии, и в истекающей кровью Анголе, и черте еще где. Там, где воевало русское оружие – а эта была половина стран третьего мира. И Афганистан - переводчики командировались туда и в аппарат военных советников, где платили очень много чеков, и в обычную армию, где платили мало чеков. Вот только бывало, что «богатых» советников и переводчиков афганские войска, при которых они были, поднимали на штыки и переходили на сторону душманов.

Некоторым везло больше. Шершнев знал одного «ускора» - тот два года бил баклуши на курортных Островах Зеленого Мыса, приехал оттуда толстый и довольный.

Но в основном уделом «переводов» была война. И с этих бесчисленных войн постоянно шли гробы. Кто-то рухнул на самолете, подстреленным ПЗРК, в Эфиопии. Кого-то настигла душманская пуля. Кто-то подхватил в экваториальной Африке неизвестную болезнь и скончался в карантинной зоне эпидемиологической больницы на Соколиной горе – в отделении по тропическим болезням. Всякое бывало. И, несмотря на склонность «переводов» к побрякушкам и «березовым» чекам, они все же несли на себе тяжелую ношу вечной войны между Россией и Западом на территориях стран третьего мира.

В главном корпусе на первом этаже все стены были исписаны перепиской между «юрлой» и «переводами».

«От вашего ВИИЯ не осталось ни х…я». «Засуньте два ваших языка себе в ж…у» - на переводческих факультетах учили два языка.

Мечтой переводчиков было попасть в АСА – Академию Советской армии, готовившую военных дипломатов и русских Джеймс Бондов. Кстати, шансов у них было не слишком много, потому что в Академию охотнее брали строевых офицеров, понимавших что-то в военном деле. Но в итоге в военной разведке оказалось немало выпускников института. Некоторые сделали карьеру. Вообще ВИИЯ был фактически подчинен в старые времена военной разведке. И традиции остались еще с тех времен.

В институте был спецфонд, куда доставлялись иностранные журналы, военные справочники, все то, что простым людям было недоступно. И с гордостью «переводы» показывали журнал «Штерн», где на обложке была фотография института с подписью «Осиное гнездо советской разведки».

Это приподнимало в своих глазах даже юристов, которые к разведке вообще никаким боком. Но они же тоже здесь, в гнезде - значит, причастны! А переводчики напускали на себя при этом такой задумчиво всезнающий вид – мол, наша призвание тайная война.

Кстати, на кафедрах действительно было полно преподавателей оттуда, с тех самых гнезд. Немецкий преподавал легендарный полковник Баумгартен - всю войну пробывший нелегалом в Германии, его даже в Гестапо пытали. После войны был барменом около американской военной базы и собирал информацию у пьяных американских военных. Жил на нелегальном положении в США. Рассказывал, что его приключения в Гестапо сущая безделица по сравнению с тем, как он однажды проспал остановку в Нью-Йоркском метро и заехал в Гарлем. Вышел из вагона, и на него алчно уставились «негры-людоеды». Спасло, что он хорошо бегал.

И таких монстров разведки и тайных дел в числе преподавателей было много. 

Правда, на разведывательную работу некоторые выпускники забредали с другой стороны, с черного хода, можно сказать, и совсем не так, как их воспитывали. На общем институтском собрании принародно бичевали выпускника, который, вздохнув воздуха буржуазной свободы, очумев от цацек и денег, не только продался по дешевке ЦРУ в арабской стране, но и тут же попался, получил пятнадцать лет. Повезло еще, что жив остался – могли запросто к расстрелу приговорить. Спасло его то, что он был молодой, глупый и государственных секретов почти не знал.

«Переводов» натаскивали на профессию очень хорошо – гораздо лучше, чем на гражданке. Школа ВКИМО – она эталонная в какой-то мере. Напротив казармы, где теперь жил Шершнев, был лингафонный кабинет – так «переводы» там часами слушали иностранную речь, перемежаемую звуками выстрелов и разрывами гранат - для натуральности. 

Военный перевод – курсант должен был вызубрить тысячи военных терминов, при этом разбираться в военной технике, тактике. Одно слово, неправильно переведенное, может привести к тяжелейшим последствиям и на войне, и на учениях.

Один двоечник на учениях, где присутствовало дружественное командование некой воинственной арабской армии, так хорошо перевел артиллеристам на арабский координаты, что те шарахнули снарядами прямо по штабу – хорошо, никого не убили. Так что в этой профессии ошибки чреваты. 

Интересно, что после выпуска юристы и «переводы» время от времени сталкивались друг с другом. На Дальнем Востоке по доброте душевной именно презренные юристы выдергивали из частей бедных китаистов, которые одуревали в своей тайге, слушая изо дня в день по радио китайскую речь. Устраивали их дознавателями в прокуратуру, и те были счастливы».

_ _____________ __________________

Кому интересны период геополитического бедствия, события на еще советском Кавказе, работа военной юстиции – читайте.  Произведение художественное, но описанные события так или иначе имели место.

«Кавказ в огне» 

https://author.today/work/647088

Приятного прочтения тем, кому интересна недавняя история нашей Родины…