И немедленно...

Присоединяюсь к алкогольному флешмобу уважаемой Анастасии Разумовской https://author.today/post/946031

Пьют у меня много, матерятся, и вообще, ведут себя безобразно порой. Но мне нравится.

Отрывок из "Мокрой Потьмы" https://author.today/work/73736 Твердое, как шанкр 18+

"– А вот я сейчас расскажу историю, – вдруг проревел Худой, – вот расскажу! Выпьем, и расскажу.

– Давай-давай! – уже вполне по-свойски поддержал староста.

Этмон осторожно помассировал глаза, заморгал, огляделся. Основательно пьяный Аруст разливал по новой, Резкий курил, почти не притронувшись к своему стакану, Худой сооружал из огурца, сала, укропа и здоровенного куска хлеба закуску. Следователь вздохнул. Непохоже, что он пропустил что-то интересное или очередной тост. Задумался-то совсем на минутку.

Выпили. Аруст, по всему видно, был опытным бойцом с содержимым бутылок, но силы начинали его оставлять. Тем не менее, он, сконцентрировав взгляд на Худом, махнул рукой – давай, мол.

– Вот я и говорю! Наш человек всегда до правды доищется, как бы оно сложно ни было! – начал здоровяк, размахивая остатками бутерброда. – Всегда!

Аруст икнул.

– Вот был случай… Стали в одной местности люди пропадать. Не так далеко от Восточной, кстати. Думали сначала на волков или медведя какого, но так и следов-то никаких нет. Зверь всегда что-то да оставит. Оружие, одежду, вещи, труп недоеденный в конце концов, мать его так!

– Да! – провозгласил староста и снова икнул.

– Так нет ничего! – весьма артистично развел руками Худой, – будто и не было. Стали на поганого думать. Но опять, –он хлопнул рукой по столешнице так, что два стакана упали, а блюдце с укропом подпрыгнуло чуть не до потолка, – опять ведь следов нет, да и не видали там поганых никогда.

Худой повел плечами.

– Отправили туда троих наших, из трибунала. Приехали они в местечко одно, расположились на ночлег у трактирщика. А тот их, гнида, во сне прирезал.

– О-о-о! – протянул явно пораженный староста.

– Херо! – рявкнул Худой. – Трактирщик был больной урод. На голову больной. Резал постояльцев, грабил, и даже расчленял и ел мясо их человечье.

Аруста явно замутило. Судя по зеленому лицу и бегающим глазам, он был готов выпустить на волю все съеденное и выпитое. Только не знал, как это сделать, не опозорившись как хозяин и не заблевав гостей.

Худой тем временем продолжал.

– И все награбленное, кроме денег или вещей каких, которые нельзя было опознать, сбывал скупщику из кочевников. А тут понравился ему пояс с одного из наших. Ну и оставил он поясок себе. Потом совсем страх потерял и в Восточную приехал... Им и опоясавшись.

Резкий как-то странно дернул лицом.

– На рынке то его и опознали. По поясу, да! – распалялся Худой. – Приняли его, потащили в околоток сначала, потом в трибунал на допрос, когда выяснилось, кто и где с этим поясом пропал. Церемониться не стали, сразу в допросную его. Не любят у нас, когда наших убивают. А по недосмотру, как потом выяснилось, в тот день мастером по силовым воздействиям отец этого погибшего был. Смена его была, в общем. Как так получилось, хрен его знает.

Филиск округлившимися глазами смотрел на подчиненного. Худой явно вошел в раж.

– Ну и раскололся тут он, убивец этот! Даже особо воздействовать не пришлось. Протокол подписали, его в камеру, следователи за отчет и по домам. А мастер этот, то есть отец, взял, да и вывел арестанта из камеры. И как только через охрану прошел? В допросную запер. И давай из него рулеты вертеть. Там же все: и инструменты, и жаровня, и вода, и препараты разные, и приспособления. А изнутри все пробкой обшито и еще чем-то. Не слышно ничего.

Староста встал, еще более позеленев лицом.

Худой зашипел, вращая глазами:

– Только утром выяснилось, что нету в камере убийцы этого. Пока поняли, пока туда-сюда... В общем, принял убийца-людоед смерть жуткую, лютую, словами описать нельзя, какую. Отца-то под суд, конечно, но, в общем, списали на шок, возраст и все такое. Уволили, дали пять лет заключения. Сидел в нашей же тюрьме, как человек. Но помер вскоре после освобождения. Сердце...

Аруст взмахнул рукой и быстрым шагом, если не сказать бегом, кинулся к двери в жилую половину. Там загремел какой-то посудой, его шумно вырвало. Чуть позже раздались приглушенные ругательства и плеск воды.

– Хоть не облевал никого, – равнодушно заметил Худой.

– Ты что за хрень рассказывал? – спросил Филиск. – Какой людоед, какие, блядь, рулеты? Ты чего нес, Худой?

– Да что-то скучно стало, – улыбнулся здоровяк, в очередной раз подтвердив мнение следователя, что некоторым людям этого делать нельзя, а лучше вообще ходить с мешком на голове. Улыбка Худого пьяного выглядела еще более жуткой и безумной, чем Худого трезвого.

– Я книжку недавно прочитал – про собачку, мужика и злую бабу. Вот и вспомнил.

Этмон прижал ладонь к лицу. Разбираться в ассоциациях Худого было еще хуже, чем смотреть на его улыбку.

– Ладно, хрен с ним. Не надо больше никаких выдуманных историй, ладно?

– Ну так я и правду могу рассказать! – радостно заявил Худой.

Резкий совершенно неприличным образом заржал, едва не упав со стула.

«Дебилы, блядь»! – подумал Этмон.

Опять что-то загремело, потом дверь в жилую половину распахнулась, и оттуда буквально вывалился староста. Лицо бледное, волосы и борода всклочены, на одежде мокрые пятна. Но бодр, даже неестественно бодр, и в каждой руке по паре бутылок.

– Все нормально, у меня еще есть! – радостно провозгласил он.

– Ну вот же ёб твою мать, – пробормотал следователь.

Вечер окончательно переставал быть томным."