Баалу Гирма. «Оромай»: война и мiр (на этом всё)

Есть книги о войне, которые начинаются с выстрела. «Оромай» Баалу Гирмы устроен страшнее: война в нём начинается тогда, когда мужчина ещё обнимает любимую женщину, опаздывает в аэропорт, шутит, ревнует, думает о свадьбе и уверен, что настоящая жизнь будет продолжаться. Где-то рядом государство уже объявило очередную кампанию — но пока кажется, что это большая История, а любовь, дом, дружба, желания и планы принадлежат человеку.

Ненадолго.

Роман написан в Эфиопии начала 1980-х. Журналист и писатель Цегайе Хайлемарьям отправляется в Асмэру участвовать в государственной кампании «Красная звезда», призванной разрешить эритрейский конфликт. Он едет туда не как диссидент и не как будущий разоблачитель режима. Цегайе принадлежит этому миру, говорит на его языке, хочет быть полезным своей стране и верит, что его поколение способно изменить её.

Но «Оромай» — не столько роман о том, что Цегайе увидит на войне, сколько роман о том, что война сделает с его миром.

Именно здесь для русского читателя возникает неожиданная параллель с Толстым — не рекламная формула «эфиопский Толстой» и не предположение о прямом литературном влиянии. Речь о самом устройстве взгляда. «Война и мир» — это ведь не только роман о войне 1812 года. Война получает у Толстого человеческий масштаб потому, что входит в мiр: в любовь, семью, дом, дружбу, честолюбие, надежды Наташи, Андрея, Пьера, Ростовых, Болконских. Большая история становится понятной через то, что она делает с частной жизнью.

Гирма ставит родственный вопрос уже в XX веке: что происходит с мiром, когда общество начинает жить войной?

У него между человеком и фронтом возникает то, чего в толстовской России ещё не могло быть в современном виде: огромная машина идеологии, пропаганды, бюрократии и организованной государственной мобилизации. Поэтому война приходит к человеку раньше солдата. Сначала — как слово. Потом — как кампания. Потом — как историческая необходимость. Потом — как требование единства. И лишь затем как оружие, кровь и смерть.

Это задано буквально на первых страницах. Роман, возлюбленная Цегайе, сердится на бесконечные государственные кампании: развитие, повышение боеспособности, экономический рост, ликвидация неграмотности — теперь ещё «Красная звезда». Цегайе отвечает, что их поколение выбрало действие и времени нет. Они спорят о государстве — и одновременно о свадьбе, разлуке, любви, других женщинах. Частное и историческое уже находятся в одной комнате.

Дальше расстояние между ними будет только сокращаться.

Поэтому любовная история в «Оромае» — вовсе не мелодраматическое приложение к политическому роману. Она и есть одна из главных мер войны.

Цегайе любит жизнь почти физически. Женщин, красоту, движение, разговор, удовольствие. Он тщеславен, ироничен, ревнив, временами самоуверен и смешон. Гирма намеренно не превращает его в монументального героя. Перед нами человек, которому нравится жить. И именно поэтому так важно, что происходит с ним дальше: война отнимает не абстрактную «свободу», а конкретное право иметь жизнь, не принадлежащую войне.

В Асмэре появляется Фиамметта — и роман всё сильнее связывает любовь с недоверием, принадлежностью и выбором. Кто ты? Кому верен? Что можешь сказать любимому человеку? Где заканчивается любовь и начинается политика? Можно ли вообще отделить одно от другого, если государство и война требуют, чтобы каждый человек прежде всего определил, на чьей он стороне?

Гирма делает здесь вещь гораздо интереснее обычного политического романа. Политика не просто мешает любви извне. Она проникает внутрь любви. Ревность начинает соседствовать с подозрением, верность человеку — с лояльностью государству или политическому делу, личная тайна — с тайной, которая может стоить жизни.

Так частная жизнь Цегайе становится уменьшенной моделью всего общества.

В этом и заключается настоящая универсальность «Оромая». Не в том, что Эфиопию начала 1980-х можно механически приравнять к любой другой стране и любой другой войне. Нельзя. Историческая конкретность здесь существенна: режим Дерга, эритрейский конфликт, кампания «Красная звезда», собственный опыт Баалу Гирмы. Но из этой конкретной истории вырастает вопрос, который не принадлежит одной Эфиопии: сколько собственной жизни человек готов отдать большой исторической цели, если первоначально считает эту цель правильной?

И где проходит граница между участием и подчинением?

Самое тревожное в романе — постепенность. Катастрофа не появляется с табличкой «катастрофа». Сначала существуют хорошие намерения. Потом срочность. Потом необходимость сплотиться. Потом правильные слова. Потом становится нежелательным сомнение. Потом частная жизнь начинает мешать общему делу. А человек всё это время продолжает работать, любить, ревновать, смеяться и считать себя свободным.

Поэтому Асмэра так важна для книги. Гирма не вводит героя сразу в ад. Перед ним красивый, живой город: люди, женщины, кафе, гостиницы, разговоры, свет, повседневная суета. В этом есть почти толстовская необходимость сначала дать мiру полноту, прежде чем показать, что с ним делает война. Разрушение имеет смысл только тогда, когда было что разрушать.

Отсюда и особенность самого романа. «Оромай» свободно смешивает политическую прозу, любовный роман, журналистское наблюдение, приключение, военное повествование. Иногда эта смесь кажется чрезмерной. Гирма способен повторить уже понятую мысль, слишком подробно объяснить происходящее, резко перейти от государственного совещания к ревности или от идеологического разговора к любовной сцене. Читателю, привыкшему к предельно экономной прозе, роман местами покажется избыточным.

Но именно эта избыточность делает его живым. Жизнь ведь тоже не соблюдает жанровых границ. В один день человек может обсуждать судьбу государства, заниматься пропагандой, влюбляться, лгать, ревновать, пить, шутить — а на следующий обнаружить, что большая История уже потребовала от него гораздо больше, чем он собирался ей отдавать.

Поэтому слово «Оромай» — «На этом всё» — постепенно перестаёт быть просто названием. Оно становится формулой предела. Не обязательно конца истории: история как раз продолжается. Заканчивается прежний человеческий мiр.

Этим объясняется и намеренно неэтнографическая обложка русского издания. На ней нет привычного набора сигналов «книги об Африке». Вместо них — разрушенный современный город, солдаты, вертолёт, самолёты, огонь, огромный череп. Это уже мiр, из которого война почти вытеснила всё остальное.

А роман начинается с противоположного: мужчина и женщина, постель, ревность, шутки, дорога в аэропорт.

Между первой страницей и этой обложкой — весь путь «Оромая».

И потому, пожалуй, самое важное в романе — не вопрос о том, кто победит в очередной кампании. Важнее другое: что останется человеку после того, как война потребует от него любовь, доверие, свободу выбора и право распоряжаться собственной жизнью?

«Оромай» написан не о том, как люди живут во время войны. Он о том, как война постепенно отнимает у человека всё то, что прежде называлось жизнью. Поэтому любовная история здесь не отвлечение от большой Истории. Она и есть мера того, что История уничтожает.

И именно поэтому роман Баалу Гирмы, написанный более сорока лет назад в стране, чрезвычайно далёкой от России, способен читаться сегодня без всякой скидки на расстояние и экзотику. Не потому, что Эфиопия — это Россия, а одна война равна другой. Как раз наоборот: исторические обстоятельства различны.

Но вопрос остаётся общечеловеческим.

Что происходит с мiром, когда война становится способом его существования?