Эрнст Вайс. «Георг Летам. Врач и убийца»: когда экспериментатор сам становится экспериментом

Какая разница между тем, что человек приказывает сделать с другим, и тем, что делают с ним самим?

Для Георга Летама разница огромна — пока он стоит по правильную сторону опыта.

Он врач. Учёный. Экспериментатор. Человек, привыкший смотреть на живое как на объект наблюдения. И убийца собственной жены.

Эрнст Вайс сообщает нам это не ради детективной интриги. Убийца известен. Гораздо важнее другое: способен ли человек, превративший другого в объект, когда-нибудь снова увидеть в нём человека?

«Георг Летам» — роман, в котором экспериментатор постепенно сам становится экспериментом.

Убийца, который ставит опыт над самим собой

Летам рассказывает собственную историю почти так, словно пишет историю болезни. Он наблюдает себя, классифицирует мотивы, возвращается к симптомам, уточняет обстоятельства. Там, где другой повествователь исповедовался бы, этот предпочитает исследовать.

Именно поэтому его голос так неприятен — и так интересен.

Он не просит читателя о любви. Не торопится каяться. Не объясняет преступление одной красивой причиной. Его самоанализ постоянно балансирует между беспощадностью и самооправданием.

Вайс делает рассказчика одновременно исследователем и объектом исследования.

И постепенно весь роман начинает подчиняться одному слову:

ЭКСПЕРИМЕНТ.

Мир как лаборатория

Опыты над животными. Болезнь. Военная медицина. Тюрьма. Эпидемия. Наблюдение за людьми. Наблюдение за собой.

Эксперимент здесь не эпизод профессии Летама. Это его способ видеть мир.

Даже семейная история уже содержит эту модель. Отец Летама — исследователь, для которого живое существо способно стать инструментом опыта. В одной из самых жёстких сцен животное отправляют навстречу почти заведомой гибели во имя наблюдения.

Отсюда вырастает страшная лестница.

Человек экспериментирует над животным.

Врач — над живым организмом.

Институция — над заключённым.

Война — над человеком.

А затем сам Летам становится подопытным.

Конструкция почти слишком идеальна. Но именно она позволяет Вайсу провести героя через опыт, которого тому прежде не хватало: оказаться по другую сторону собственного взгляда.

Когда объектом становишься ты

Один из ключевых моментов книги связан с добровольным риском заражения.

Летам знает, что такое эксперимент. Знает цену медицинского решения. Но теперь возможным объектом становится его собственное тело.

И внезапно выясняется: между приказом и переживанием приказанного существует пропасть.

Пока страдает другой, можно говорить о методе, пользе, вероятности, результате.

Когда страдание становится твоим — научная проблема превращается в нравственную.

Это не означает, что Летам внезапно становится хорошим человеком. Вайс умнее такой схемы.

Его герой остаётся холодным, тщеславным, склонным к рационализации, иногда почти невыносимым. Роман не выдаёт преступнику нравственное свидетельство об исправлении.

Меняется другое: прежняя асимметрия становится невозможной.

Я наблюдаю другого.

Другие наблюдают меня.

Я допускаю опыт над чужим телом.

Я допускаю опыт над собственным.

Так появляется не святость, а ответственность.

Что с человеком делает война

Важнейший поворот происходит ещё раньше.

Летам возвращается с войны человеком, слишком близко видевшим массовую смерть, эпидемические лазареты и ничтожную цену отдельной жизни внутри огромной машины уничтожения.

И это знание не делает его гуманнее.

Наоборот.

Если отдельная жизнь почти ничего не стоит, то почему опыт должен останавливаться перед ней?

Здесь Вайс совершает принципиально важный ход. Он показывает исторический и психологический механизм обесценивания жизни — но не превращает механизм в оправдание.

Война объясняет, откуда мог появиться такой взгляд.

Убивает всё равно Летам.

Не Раскольников

Соблазн сравнить его с Раскольниковым почти неизбежен: убийца, интеллектуал, самоанализ, вина, наказание.

Но сходство быстро заканчивается.

У Достоевского преступление проверяет идею. Раскольников хочет выяснить, имеет ли он право переступить.

У Вайса преступление проверяет способ видеть человека.

Летам страшен не грандиозной теорией. Он страшен способностью превратить другого в объект — медицинский, психологический, экономический, сексуальный.

Поэтому Вайс оказывается писателем уже совсем другого столетия.

Его вопрос не только «можно ли убить?».

Его вопрос: что происходит с человеком, когда другой человек становится для него материалом?

А теперь посмотрим на дату

Роман вышел в 1931 году.

И после этой даты читать его спокойно уже трудно.

Вайс не мог знать будущего нацистской медицины, лагерных экспериментов, послевоенного процесса над врачами и Нюрнбергского кодекса.

Поэтому было бы эффектно, но неверно написать, что он «предсказал Освенцим».

Он сделал нечто литературно более серьёзное.

Он увидел интеллектуальную и нравственную конструкцию, которой история вскоре придаст чудовищный масштаб.

Что нужно, чтобы другой человек превратился в допустимый объект?

Достаточно ли высокой цели?

Научной пользы?

Приказа?

Интересов государства?

Военной необходимости?

Профессиональной функции?

Вайс ещё не знает будущих исторических ответов. Но уже ставит вопрос так, что спрятаться за функцию становится трудно.

Совесть нельзя делегировать

После Второй мировой войны Нюрнбергский кодекс сформулирует принцип добровольного согласия человека на медицинский эксперимент и личной ответственности тех, кто такой эксперимент организует и проводит.

У Вайса нет юридического кодекса.

Есть роман.

Но его движение ведёт почти к той же нравственной точке.

Ответственность нельзя окончательно передать начальнику, учреждению, науке, войне или великой цели.

Потому что в какой-то момент остаются двое.

Тот, кто делает.

И тот, с кем делают.

СОВЕСТЬ НЕЛЬЗЯ ДЕЛЕГИРОВАТЬ.

Почему медицинский язык здесь важнее сюжета

Эрнст Вайс сам был врачом, и это чувствуется не только в терминологии.

Гораздо важнее медицинская оптика повествования.

Летам постоянно пытается превратить переживание в наблюдение. Тело становится объектом. Симптом — информацией. Страдание — явлением, которое можно описать.

Отсюда одна из главных стилистических оппозиций романа:

НАУЧНЫЙ ПРОТОКОЛ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СТРАДАНИЕ.

Именно поэтому при работе над русским текстом для нас было важно не «улучшить» Летама.

Не добавить ему раскаяния там, где Вайс его не дал.

Не сделать его психологически понятнее.

Не утеплить холодную фразу.

Не превратить профессиональную точность в популярную медицину.

Наше внутреннее правило было простым:

НЕ ПОМОГАТЬ ЛЕТАМУ ПОНИМАТЬ СЕБЯ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ОН ПОНИМАЕТ СЕБЯ У ВАЙСА.

Потому что дистанция между тем, что герой сообщает о себе, и тем, что читатель видит в его рассказе, — одна из главных художественных энергий книги.

Где роман сопротивляется

У Вайса есть слабость, которая почти неотделима от его силы.

Конструкция слишком хорошо придумана.

Экспериментатор становится подопытным. Человек, обесценивший чужую жизнь, вынужден пережить ценность собственной. Врач и убийца постепенно оказываются двумя сторонами одного сознания.

Иногда чувствуется, что персонажа ведут по философской лабораторной установке.

Кроме того, Летам много анализирует. Его рационализация художественно необходима, но способна утомлять: он не просто переживает событие — он почти немедленно начинает препарировать его мыслью.

И медицина романа, разумеется, принадлежит первой трети XX века.

Но странным образом именно это сегодня работает на книгу.

Научный мир Летама состарился.

Его нравственная проблема — нет.

Почему роман остался

За прошедшее столетие медицина научилась несравнимо большему.

Она умеет вмешиваться в процессы, которые для врача 1931 года были недоступны. Вместе с возможностями растёт и территория решений.

Поэтому вопрос Вайса не исчезает с развитием науки.

Он становится дороже.

Человечество почти всегда сначала приобретает возможность что-то сделать — и только потом начинает спрашивать, имело ли оно право это делать.

Но «Георг Летам» идёт ещё дальше.

Он спрашивает не только о правилах эксперимента.

Он спрашивает, что происходит внутри человека, когда профессиональная способность смотреть объективно превращается в способность не видеть субъекта.

Кому читать

Не тем, кто ждёт медицинский триллер в современном смысле.

Не тем, кому необходим симпатичный герой.

И не тем, кто требует от романа ясного нравственного распределения ролей: вот чудовище, вот жертва, вот авторский приговор.

Эта книга для читателя, которому интересен ненадёжный самоанализ; литература, где идея встроена в композицию; история медицины; этика науки; и герой, которого приходится понимать, не начиная ему сочувствовать.

И отдельно — для врачей.

Потому что Вайс ставит профессионально неприятный вопрос: достаточно ли быть хорошим учёным, чтобы оставаться человеком?

Ответ романа куда сложнее любого профессионального кодекса.

* * *

В 1931 году Вайс мог поставить своего врача перед зеркалом и спросить: способен ли человек, превративший другого в объект, снова увидеть в нём человека?

Через пятнадцать лет подобные вопросы пришлось задавать уже реальным врачам в зале суда.

Поэтому «Георг Летам» сегодня читается странно.

Это старый медицинский роман, в котором многое принадлежит ушедшей науке.

Кроме главного вопроса.

Кто отвечает за то, что человек делает с другим человеком во имя знания, пользы и необходимости?

Вайс не позволяет ответить: «система».

Остаётся Летам.

А за пределами романа — остаёмся мы.