Черновик

Жду вашей оценки)

I

Мастерская Элиса Восса находилась на третьем этаже углового дома на пересечении Костяной улицы и улицы Свитка. Формально это был всё ещё Университетский район — об этом свидетельствовали изящные лепные карнизы и высокие стрельчатые окна, некогда украшавшие фасад. Но время и влажный портовый воздух превратили былую роскошь в унылую ветхость: штукатурка осыпалась, обнажая тёмный сырой камень, водосточные трубы проржавели насквозь, оставляя на стенах грязные потеки, похожие на следы слёз.

Главное окно мастерской выходило на северо-восток — на Университетские колонны, белевшие вдали, словно кости исполинского зверя. В ясные дни Элис любил смотреть на них, искать в их геометрии вдохновение. Но по-настоящему важным было другое окно — маленькое, чердачное, что пряталось за старой и опустевшей голубятней на крыше. Из него, если пригнуться и выглянуть под правильным углом, открывался вид на юго-восток, туда, где Серебряный Берег переходил в трущобы, а за ними, на горизонте, в вечной дымке, стоял чёрный силуэт заброшенного маяка на Шепчущих рифах.

Именно это окно Элис держал всегда открытым, даже в холода. Ему казалось, что воздух оттуда пахнет иначе. Солёней. Завораживающе. Так пахнет тайна. И этой тайне он был предан фанатично, сам того не сознавая.

— Я устала, — проговорила молодая девушка, и голос её прозвучал как самая нежная из всех возможных жалоб.

Она стояла на подиуме, слегка склонив голову, и свет из северо-восточного окна падал на неё так, будто само небо выбрало её своим любимым творением. Золотистые волосы струились по плечам мягкими волнами, переливаясь при слабом свете мастерской, — в них было столько тепла, что казалось, они могли бы согреть этот холодный, пропахший скипидаром дом.

Элис поднял глаза от холста и замер. Он видел её каждый день. Шесть месяцев. Но всякий раз, когда свет падал на неё под новым углом, она являлась ему заново, и он чувствовал себя первооткрывателем, наткнувшимся на тайное сокровище, которого ещё не видел весь мир. 

Её лицо было той красотой, о которой пишут в древних балладах, но которую редко встречают в жизни. Большие глаза цвета утреннего неба — такого прозрачного, такого бесконечного, что в них можно было утонуть, забыв, кто ты и где находишься. Ресницы — длинные, тёмные — отбрасывали на её щёки такие тонкие тени, что казалось, будто она всегда немного грустит. И эта грусть — даже не настоящая, а лишь игра света — делала её лицо ещё более пронзительным.

Губы её были чуть полнее, чем требовали классические каноны, и в этом была их прелесть: они не были идеально прямыми, они были живыми. Верхняя губа чуть приподнималась с одной стороны, создавая впечатление полуулыбки — полуулыбки, которую она, возможно, не замечала, но от которой у любого, кто смотрел на неё, сжималось сердце.

Маленький нос с лёгкой горбинкой, едва заметной. Скулы, при каждом повороте головы рисовавшие новые, невиданные ранее линии. И кожа — бледная, почти полупрозрачная на висках, где проступали тонкие синие вены, словно реки на карте неведомой страны.

Шея её была длинной и тонкой, переходящей в плечи, которые не были ни угловатыми, ни мягкими, — они были ровно настолько изящными, чтобы вызывать желание провести по ним пальцами, но ровно настолько хрупкими, чтобы побояться прикоснуться. Ключицы её выступали отчётливо, двумя гордыми линиями под тонкой кожей — не резко, но достаточно, чтобы взгляд упал на них и застыл в благоговейном трепете, как перед первым словом григорианского хора.

Талия её была стройна, будто сама природа создавала её из самых лёгких материалов. Тонкая, гибкая, но не ломкая — в каждом движении чувствовалась природная грация, та редкая гармония, когда даже простое стояние выглядит как завершённое произведение искусства. Руки — длинные, изящные, с тонкими пальцами, двигавшимися легко и свободно, словно не знавшими тяжести. Вся она была невесомой, но не пустой: в каждом изгибе, в каждой линии угадывалась жизнь — мягкая, тёплая, настоящая. Белая кожа оттеняла эту лёгкость, делая её похожей на свет, который вот-вот растает, но всё ещё здесь. И Элис часто ловил себя на мысли, что пишет её с особым трепетом.

Ты совершенна, — мысленно произнёс он. Но вслух сказал только:

— Ты сегодня молодец. Поработала больше обычного.

Девушка слегка улыбнулась — той улыбкой, которую он сам нарисовал на её губах на холсте, но в этой улыбке была горечь, которую он не заметил. Она сошла с подиума и направилась за ширму.

Элис проводил её взглядом. Он смотрел, как движется её фигура — плавно, бесшумно, словно она была не человеком, а тенью, которую направляет ветер. Свет из окна скользнул по её плечам, по тонкой линии шеи, по золоту волос, и на мгновение ему показалось, что он видит её впервые — всю целиком, а не только те фрагменты, что переносил на холст.

Он уже взялся за кисть, чтобы подправить тень на фоне, когда услышал шаги. Она вышла из-за ширмы в сером платье, накинув на плечи лёгкую шаль. Но вместо того чтобы направиться к двери, она подошла к холсту.

Она встала перед ним, чуть склонив голову, и всмотрелась в собственное изображение. Элис писал её так, как видел: линии чуть острее, тени глубже, свет на лице — более холодный, словно она стоит под открытым декабрьским небом. Он превратил её в геометрию. В формулу. В идею.

Красота, которую он запечатлел, была безупречной — пожалуй, даже более совершенной, чем в зеркале. Но в этой красоте было что-то, что заставляло её содрогаться внутри. Слишком правильные линии. Слишком рассчитанный свет. Словно он написал не её, а идею её, лишённую тепла, дыхания, жизни. И этот холодный, выверенный образ вызывал у неё смутное беспокойство, которому она не могла найти названия.

— Я правда так красива? — тихо спросила она, и в голосе её не было кокетства. Только удивление — смешанное с лёгкой тревогой. Она смотрела на свои собственные глаза на холсте и не узнавала их. Они были её, но одновременно — нет. Словно Элис увидел в ней что-то, чего она сама в себе не замечала, и это «что-то» было прекрасным — но пугающим. Она скрыла смешанные чувства за ангельской улыбкой, боясь его обидеть.

Элис поднял на неё взгляд. На мгновение он увидел её не как модель, а как молодую и красивую девушку — стоящую рядом с его работой, смотрящую на неё с таким доверием, что ему стало не по себе.

— Ты красива, — ответил он просто, без тени лести. — Иначе я не тратил бы на тебя шесть месяцев.

Она улыбнулась — той улыбкой, которую он нарисовал на её губах на холсте, но теперь она казалась настоящей. Настоящей и почти счастливой.

— Спасибо, — прошептала она и, отвернувшись от холста, направилась к двери.

Элис смотрел ей вслед.

— До завтра, Элис, — тихо сказала она уже у порога.

— До завтра Линда — ответил он.

Она помедлила у двери. Всего мгновение. Потом дверь закрылась, и тишина вернулась в мастерскую — густая, плотная, почти осязаемая, пропитанная запахом скипидара и старого дерева.

Элис задержался у холста, вглядываясь в свежие мазки, и, удовлетворённый сделанным, позволил себе короткую улыбку. Затем поднялся на чердак. У маленького окна он замер, приникнув взглядом к далёкому силуэту маяка. Он смотрел, не отрываясь, и дыхание его становилось всё глубже, медленнее — до тех пор, пока он не перестал замечать, что дышит вовсе. Мысли таяли, уступая место чему-то зыбкому и тягучему. Теперь он был не здесь — он стоял у подножия старого исполина, чувствуя, как холодный камень касается его ладони.