Измена
Автор: BangBangИзмена - это социальное убийство. Ни один человек, узнав об измене, не остается собой. Его прежняя версия в этот момент умирает. Иногда агония длится пару суток. Иногда - несколько лет. Зависит от множества факторов. Но это всегда рубеж, после которого появляется новый вариант личности. Иногда - едва отличимый от прежней. Иногда - радикально иной. Разумеется, речь о нормотипичных людях и традиционных взаимоотношениях. Не берем в расчет различные девиации. Хотя, скорее всего, они - тоже результат тех или иных надломов.
В общем, покажите мне своих героев в момент этого умирания.
Отрывок из "Берега мёртвых". Блу была украдена работорговцами после нападения на дом бандитской шайки, когда поехала в соседский поселок за доктором для очень серьезно раненного Майка. Встретились они только спустя несколько месяцев, за которые Блу прошла настоящий ад, включая плантации и игру на выживание.
Тишина в доме напрягала. Майк к ней не привык. Огромный коттедж казался каким-то особенно пустым этим вечером, когда Керри был на дежурстве, а святой отец где-то задерживался. Джалила переехала, девчонки у дядьки, а Лори… Кто теперь знает, где она и жива ли вообще? А ее кошка все ждет, то и дело мелькают в густой траве у забора пушистый хвост или кисточки на ушах. Но ни к кому не подходит. Падре ей каждую ночь миску с едой выставляет, наутро миска пустая, а зверюги и след простыл. Майк закрыл глаза, но сон не шел, как не шел из головы и сегодняшний ужин. Где же правда? Действительно ли Командор не расслышал имени и фамилии, которые глумливо озвучил своему старпому Черный Джек? Мог ли он не узнать Блу, ведь она такая яркая, приметная?
«Вокруг пиратов вечно какие-нибудь вульгарные девицы вертятся, никогда не обращал на них внимания, — удивившись, пояснил полковник. — Знаком только с его младшей сестрой, Наоми, кажется…»
К тому же, на празднике Мейсон беспрестанно зудел в уши, что он планирует сделать в рамках расширения жилой зоны, а потом этот псих Монтеро со своими закидонами чуть не устроил в ложе с самыми значимыми для города людьми бойню. Тут уж не до прекрасного пола было. Да и не увязывал никто Блу и всю эту историю с плантацией Джимми, пока юноша с пирсингованным носом об этом не поведал.
Вроде бы все звучало вполне логично… Тем не менее проблема была налицо — двое практически родных Майку людей с первого взгляда откровенно невзлюбили друг друга. И волчара туда же… С какой злобой кинулся, стоило полковнику всего-то протянуть ей руку! Нет, видимость приличий, разумеется, была соблюдена. А уж если что Майк и ненавидел — так это видимость. Все друг другу вежливо улыбались и поддерживали разговор на нейтральные темы. Но Майк ощущал, что очутился меж двух огней. Того гляди, Блу предъявит ультиматум, что не желает больше видеться с Командором ни при каких обстоятельствах. А что подумает дядя? Связь с Монтеро и участие в нападении на плантацию явно не лучшая рекомендация для будущей родственницы… Да что дядя — самого Майка это еще как беспокоило! Первое, разумеется. Разнести плантацию она имела полное моральное право. А вот Монтеро… что ей пришлось вытерпеть, чтобы оплатить его услуги? И все из-за какого-то патлатого картежника! Майк с силой влупил кулаком по мягкой спинке дивана. Дался же он ей! Только сейчас ему вдруг пришло в голову, что после своего бегства Блу могла просто вернуться домой. Да, она туда вернулась, но лишь после того, как подбила долбанутого Монтеро разнести планташку и освободить это кольценосое сокровище. Чем она думала в тот момент, а? А потом по его же милости угодила в лапы Черного Джека. А Монтеро так понравилось оказывать ей услуги, что он полудохлый поскакал аж в Пуэрто-Рико, только б еще разочек ее… Черт!
А теперь этот наглый татуированный паршивец еще и отирается у них дома… Майк скрипнул зубами, вспомнив букет магнолий на столе. Ясно как день — ухажер недоделанный притащил. Надеется, и ему тут что-то обломится? Он почти физически ощутил неприятный зуд в районе темечка. Нет, с него хватит. Не может он больше маяться на этом гребаном диванчике и играть в благородство. Рывком поднявшись, Майк направился к лестнице на второй этаж. У спальни остановился было, на миг снова заколебавшись, но затем решительно распахнул дверь.
— Блу? — окликнул он. Ответом стал лишь приглушенный плеск из примыкавшей к спальне ванной. Каро поднял длинную морду, проводил его взглядом, но со своего места не поднялся. Воображение тут же услужливо нарисовало картину ее обнаженного тела, ласкаемого струйками теплой воды. Майка пробрала легкая дрожь. Проклятье, как же он соскучился по ней и нет уже никаких сил делать вид, что все нормально и он готов ждать до турецкой пасхи, пока она не будет готова и бла-бла-бла! На гидростанции они как-то сделали это в душе. Почему не попробовать снова? Лучшего места, чтобы смыть все старое и начать заново, просто не придумать. Он толкнул выкрашенную белой краской дверь. Воздух был теплым и влажным, как после ливня. От тугих струек, стегавших ее тело, шел легкий пар, кожа порозовела. Их капрал, помнится, как-то спросил у зеленого дурачка Спарки, отчего бабы моются такой горячей водой, он, мол, знает? Тот понес ахинею, прикинувшись шибко умным, про разницу восприятия температур, подкожный слой жира и прочую чушь. Капрал посмотрел на Спарки как на идиота и сказал: «Да нет же, сынок, бабы моются такой горячей водой, потому что они прямиком из ада!» Тогда Майк только посмеялся. Но сейчас подумал — в этом что-то есть… что-то от настоящей правды.
Блу испуганно оглянулась — не ожидала никого увидеть, рука метнулась к лежащему на полочке оружию. Поняла, что это он, успокоилась. Майк охватил взглядом всю ее фигурку с соблазнительными изгибами, с крупной грудью и темнеющим треугольником внизу живота, и, сдернув остатки одежды, шагнул к ней. Вода ударила — впрямь слишком горячая, залила глаза. Он прижал ее к себе, впиваясь в губы жадным поцелуем. Она ответила. Они почти захлебывались, и Майк вытолкнул девушку из-под рассекателя, вжимая в стенку кабины. Ладони жадно гуляли по телу, стискивая распаренную кожу. Она казалась такой возбужденной… Он совсем потерял голову, не думая ни о чем, желая только одного — поскорее оказаться в ней, взять ее всю, без остатка, смыть, вытеснить другого мужчину, заполнить ее собой. Майк стиснул ее бедра, приподнимая…
— Подожди… — почти простонала она, вдруг уперев ладонь ему в грудь, отстраняясь. Сердце колотилось, как сорвавшийся с креплений мотор, грозя разнести оболочку в клочья.
— Что? — резко, нетерпеливо спросил он.
— Я должна тебе сказать…
— К черту… — он потянулся, чтобы закрыть ей рот поцелуем, но она уперлась не на шутку, откинув голову назад.
— Я так не могу!
Силясь совладать со сбившимся дыханием, Майк разжал руки, не пытаясь больше удерживать девушку. Что-то в ее тоне заставило понять — она действительно твердо решила расставить все точки на «i» и, пока он не позволит ей этого, никакого продолжения не предвидится.
— Я переспала с другим, — выпалила она, словно боялась, что он передумает.
— Прекрасно, — процедил он. — Я и так догадывался. С этим пиратом, так?
Она кивнула, закусив губы — просто крайняя степень волнения, уж он-то знал.
— Дальше что? С кем-то еще? Йен? Черный Джек? Нет? Уже хорошо. Ок. Валяй, расскажи, как все было. Хотя стоп — я сам скажу. Ты обменяла свое тело на свободу этого сопляка?
Снова кивок. Глаз не прячет, смотрит чуть исподлобья… И не понять, в который раз — ни хрена не понять, что в этом взгляде, что в этой башке с этой ее странной драной стрижкой происходит! Майку захотелось завыть почище Каро.
— Он сделал тебе больно? Этот ублюдок сделал что-то мерзкое? — спросил он, пытаясь снова обнять ее.
— Нет… — качнула головой, взгляд поплыл в сторону: — Он не делал мне больно и ни к чему не принуждал. Тьяго спас мне жизнь. Мне и Каро. Отдал Хромому Марко танкер с горючкой за то, чтобы тот позволил ему войти в Игру, и сделал все, чтобы мы в ней выжили. Только потом мы переспали. Он знал, что ты жив, от Лори. Промолчал, конечно. Потом его старпом сказал мне правду. Я забрала катер и поплыла в Сент-Пи. Вот и все.
Все еще тяжело дыша, Майк сделал шаг назад, на ощупь ухватил полотенце. Насквозь промокшие брюки валялись на полу.
— Я подожду тебя в комнате, — хмуро сказал он, обертывая полотенце вокруг бедер. В висках болезненно стучал пульс. Нет, наверно, так правильнее. Лучше знать точно, чем строить догадки. У реальности хотя бы есть границы, а вот у воображения они отсутствуют. Теперь он знает. Только вот понятия не имеет, что ему с этим знанием делать.
— Надеюсь, тебе полегчало, — парню пришлось приложить усилие, чтобы голос прозвучал бесстрастно. Почему-то именно в этот момент не хотелось, чтобы она поняла, какую боль только что ему причинила. Не столько самим признанием, сколько тем фактом, что ей непременно захотелось выложить ему все это вот так и именно в такой момент. Не просто там выговориться после тяжкой психологической травмы и пережитого насилия, а деловито поставить в известность, что переспала с другим. Без всякого принуждения. Всего лишь констатация факта. Голого такого… факта. Можешь делать теперь с этим фактом, что хочешь.
«Она же считала тебя мертвым, — искренне, но совершенно неубедительно напомнил внутренний голос. — Без хирурга у тебя не было шансов. Она же не знала, что Лори сможет. Ей казалось, что она осталась одна на всем свете, дом превратился в пепелище, группа пропала без следа… Этот ублюдок просто воспользовался ситуацией…»
Но легче от этого не становилось. Горло сдавил спазм, когда он представил Блу с пиратом, которого в глаза не видал, поэтому просто навоображал невероятно мерзкое похотливое уе**ще. Дьявол! Это невыносимо.
— Прости, — уронила она, застыв на пороге ванной. Но сожаления в этом «прости» было не больше, чем искренней вежливости в ее сегодняшнем разговоре с полковником. Так Блу извинялась, случайно столкнувшись с кем-нибудь на лестнице. Одеться или хотя бы прикрыться и не подумала — так и стоит нагишом.
— Не извиняйся, — резко отрезал он. — Надеюсь, тебе хотя бы понравилось?
— Тех, с кем мне не понравилось, я в живых не оставляю, — в тон ему парировала она. Начало-ось… С ней всегда так — ты ей слово, она тебе пучок колючек в ответ. Каро тут же поднялся и, хромая, пошел к ней. Уселся у ног. Защитничек… Год его знает и все равно не считает за своего. Майк глубоко вдохнул, стараясь взять себя в руки.
— Хорошо. Что дальше-то? Это что-то меняет между нами? Ты меня больше не хочешь? Наши отношения закончены?
Он выпалил это и замер, боясь ее ответа. И «да», и «нет» в одинаковой мере причинят ему боль. Парадокс…
— Я не знаю! — жалобно воскликнула она, совсем другим тоном, чем минуту назад. — Я так устала, запуталась… Вся жизнь просто с ног на уши перевернулась…
— Тебе не нравится полковник Парсонс? Не нравится то, чем я теперь занимаюсь?
— Мне не нравится этот город, не нравятся прикованные к стенам бараков люди, которые снабжают этот город едой! Мне не нравится, что одинокого и беззащитного чужака в этом городе считают за вещь! Продают, гонят на работу плетьми, словно скот!
— Мне это тоже не нравится. Но что мы с тобой можем сделать? В городе живут не только работорговцы. Живут старики, женщины, дети. Много детей. Как спасти их жизни? Ты не хуже меня знаешь, что творится за стенами. Легион нужно кормить, чтобы он мог защищать гражданских от бандитов и мертвецов. Нет, мне все это не нравится. Но выхода я пока не вижу.
— Дай мне время… пожалуйста, — попросила она. — Подумать, разобраться… Не дави на меня, я этого не выношу, ты же знаешь…
— Хорошо, — кивнул он, — думай. Я не собираюсь тебя торопить или упрекать. Но и ты… постарайся меня понять.
Дернув на себя ящик комода, Майк не глядя выхватил оттуда первую попавшуюся футболку и пару брюк и вышел из комнаты. А он-то еще переживал, что ранить могут и «да», и «нет». Но вот именно, что они способны были лишь ранить, а «не знаю» убивало наповал. Не знает, нужен ли он ей теперь, любит ли она его, хочет ли продолжать отношения? А сам он знает? Уверен, что сможет забыть обо всем услышанном и относиться к ней по-прежнему? Майк пытался разобраться хотя бы в собственных чувствах, но в голове царил сумбур. Одевшись и пригладив короткие, все еще влажные волосы, он направился в гараж. Завел «Крайслер», с первого же поворота ключа откликнувшийся ровным ворчанием двигателя, и вырулил на темную улицу. Стены дома словно давили на него, хотелось вырваться на волю, мчаться по пустой ночной трассе на полной скорости… но здесь в его распоряжении были лишь городские улочки. Впрочем, разве он не капитан этого чертового Легиона и не может приказать дежурным открыть ворота? И Майк решительно направил машину к выезду из города.
***
Свет фар выхватывал из мрака призрачные фигуры мертвяков, время от времени возникавшие на дороге, да свалки ржавеющего автолома на обочинах. Трассы возле города давно расчищены, так что можно было просто бездумно гнать машину вперед, не опасаясь влететь в какой-нибудь гигантский затор времен начала эпидемии или в одиночные брошенные авто. Сковавшая сердце боль никак не хотела отпускать. Стоит ли продолжать терзать себя и ее, если она больше не хочет его? Может, не нужно уже никаких разговоров? Какой кретин вообще выдумал, будто они помогают? Собрать вещи и молча переехать, дядька вон давно в свой дом зовет, места там валом…
Да… он переедет, а портовый шулерок с болтом в носу вмиг пропишется у нее в спальне. Мысль об этом огнем опалила и без того иссушенную ревностью душу. Хрена с два! Майк гребаный земной шар готов был перевернуть, чтобы отыскать Блу, с какой стати ему теперь освобождать дорогу местным сопливым ловеласам? Это его женщина, она ему нужна, он ее любит. Может, у них не все ладно начиналось, а сейчас и вовсе пошло наперекосяк, так почему бы не начать все с чистого листа? Что там любят девчонки? Никогда особо не заморачивался на этот счет, прежние подружки не отличались высокими запросами, но Блу не такая, как они. Образованная, умная… Порой даже чересчур.
А ему и совета спросить особо не у кого. Керри далеко не дамский угодник, дядька вон тоже всю жизнь с женой прожил, а после ее смерти вообще бобылем заделался, весь в работе… А может, о таком у девчонок и надо спрашивать? Вивьен знает Блу лучше всех в группе. Ей, поди, виднее, чего бы той хотелось… Гуляний под луной, бесполезных букетов, идиотских романсов под окном? Майк аж содрогнулся, представив, как, грохнувшись на одно колено, голосит серенаду под балконом, точно помойный мартовский кот. Но если это поможет вернуть Блу — пожалуйста, он пойдет и на такое. Хотя нет… петь он все-таки точно не будет. Ему медведь в детстве оба уха оттоптал.
Задумавшись, Майк лишь в последнюю секунду увидел, как что-то большое и белое метнулось прямо перед машиной. Рефлекторно он вывернул руль, пытаясь избежать столкновения, автомобиль подпрыгнул, наехав то ли на тело зомбака, то ли еще на какую дрянь, пошел юзом. Тяжелый удар сотряс «Крайслер», словно резвый слон скакнул прямиком на крышу, и скользнувшая по лобовому стеклу тень закрыла обзор. Последнее, что запомнил Майк — это хлещущие по машине ветки и стремительно летящая навстречу приборная панель.
Отрывок из "Кицунэ: Иные грани".
Том открыл рот, чтобы начать оправдываться… и ничего не придумал. А что тут, б*я, можно было придумать? Вот она, его смска на тему «переспала из жалости» — откровеннее некуда.
— Это правда… я люблю ее…
Добавить — и она меня, Том не рискнул, хотя то самое коротенькое слово у него и не поднялась рука стереть.
Лу сжал телефон в длинных пальцах так, что побелели костяшки.
— Любишь… ага… И трахаешься с ней. Прекрасно. И как давно?
Он поднялся, не сводя с Тома ненавидящих глаз. Младший Спаркс решил, что сейчас брат ему врежет. Внутренне приготовился к мордобою.
— Мы не спим… ну, то есть… это было один раз всего…
— Как давно, мать твою, Томас Джонатан Спаркс, вы с ней наставляете мне рога?! — рявкнул Лу. — Когда все началось? В Штатах?! В Дублине?!
Том вздрогнул, опуская глаза.
— Отлично… Значит, Дублин… Черт, черт… Черт бы побрал вас обоих! Ладно, она… я так и живу с ощущением, что этот дьявол бросит меня рано или поздно… Но ты… Ты, Том! Ты же мой брат! Как ты мог?! О чем ты только думал?!
Том пожал плечами:
— Прости, Лу… я пытался справиться с чувствами… не смог…
Старший Спаркс сгреб младшего за ворот толстовки свободной рукой так, что тому стало трудно дышать, тряхнул.
— Почему ты не сказал мне, маленький ублюдок, что влюбился?! — ноздри раздуты, глаза просто бешеные…
«Господи, Лу, врежь уже мне поскорее…» — подумал Том, и ответил: — Ты бы запретил ее видеть…
— Верно, теперь х*р ты ее увидишь когда!
— Она меня тоже любит…
— С чего ты это взял, кретин?!
— Там, во входящих… Посмотри сам…
Луис пролистал смски, не отпуская Тома. Нашел ту, от которой у Тома пела душа. Побледнел еще больше… разжал пальцы, отпуская брата. Потом размахнулся и влепил телефон в стену. Детали брызнули во все стороны, разлетаясь. Том зажмурился — вот теперь точно его очередь… но Лу лишь прошипел ему в лицо:
— Только попробуй сказать ей, что я все знаю… Только попробуй, и я сверну тебе шею. Ты меня понял?
Том кивнул. Как ни печально, сейчас он был не мужчиной, который борется за свое, а лишь младшим накосячившим братишкой. Уже оттолкнув брата с дороги, уходя, Луис сказал фразу, от которой Тому стало совсем дерьмово:
— Лучше б ты опоздал ТОГДА.
— Луи…
— Заткнись. И не вздумай за мной ходить.
Хлопнула входная дверь. Так хлопнула, что стекла задребезжали, и Клэр выглянула из кухни:
— Мальчишки, вы чего там?
Том отмер, совладал с голосом:
— Все нормально, ма… не волнуйся.
Присел, собирая останки телефона. Только бы сим-карта была цела… Боль и одновременно — облегчение. Врать брату, обманывать его — это было тяжело и противно. Все, ложь закончилась… Началось… А что, собственно, началось?
Мокрые комья снега крутило, швыряло в лицо. Хлопья налипали на длинные ресницы, мешая смотреть. Какой он был наивный дурак, когда после суицида и психушки решил, что теперь все знает о боли. Все пережил, все попробовал… Думал, что ничего больнее, чем расставание с Кит, не бывает. Оказалось, бывает… Любимая женщина, за которую ты готов умереть, трахается за твоей спиной с твоим младшим братишкой… Вот это — боль так боль… Лу казалось, что в живот ему зашили крысу (он читал, что фашисты в своих концлагерях ставили такие е**нутые опыты), и теперь остромордый зверек прогрызает внутри него норы во всех направлениях сразу.
Он всхлипнул, вытирая мокрое лицо. Это снег или слезы? Черт его знает. Сам не понимая, как, он оказался на берегу Эруэлл. Темно-серая вода, покрытая мелкой рябью… такая холодная на вид… войти бы в нее, лечь на спину и утечь в океан… И пусть Кит потом заламывает руки на берегу и поет свои песни-заклинания, ему больно уже не будет. Кицунэ… тварь... демон. Даже сейчас он не мог ее ненавидеть. Брата ненавидел... на нее злился. Как она могла? С его родным братом?! Ведь знает же, как Том ему дорог!..
Лу нащупал в кармане маленькую коробочку. Вынул, открыл. Вытряхнул на татуированную ладонь то, что в ней было. Замысловатая штучка… только такая могла ей понравиться. Подержал с минуту, потом размахнулся и бросил в реку. Усмехнулся горько:
— Выходи за меня, Эруэлл… Ты предавать не умеешь.
Отправил следом коробочку, повернулся и пошел. Телефон молчал. Как хорошо, что села батарейка…
— Погавкался с Кит? — без прелюдий спросил Джефф, как только увидел на пороге Луиса с глазами побитой собаки и пузырем водки. Вот это Спаркс усвоил четко из общения с русскими — самую злое**чую тоску и боль заливать надо только водкой и ничем иным.
— Хуже… — ответил Лу. Уточнять не стал. И Джефф тоже не стал. Просто выставил на стол два тяжелых бокала под виски, порылся в холодильнике, нашел там банку каперсов и еще какой-то закуски.
— Годится…
Разлил водку, подтолкнул бокал поближе к озябшим пальцам друга. Лу опрокинул в себя обжигающую жидкость как учил Молох, предварительно вдохнув. Медленно выдохнул, отправил каперс в рот. Скривился. Гадость. Огурцы вкуснее.
Джефф ничего не спрашивал. Захочет — сам расскажет… И вообще, им, мужикам, пи**еть для взаимопонимания совсем не обязательно. Час и полбутылки спустя так и случилось.
— Она трахается с другим, Джефф…
— Дерьмо! Вот же... шалава! А как ты узнал? Она сама сказала?
— Он… Не называй ее шалавой… (Она стерва - это да, но не потаскуха...)
— Этот другой? Так ты его че, знаешь?
— Всю свою жизнь, б*я… Она спит с Томом…
— С твоим мелким?! Них*ра себе… Когда они успели?
— Успели…
— И че он говорит?
Луи опрокинул очередную порцию водки в себя и усмехнулся:
— Любовь у них, б*я… «Я ее люблю, она меня любит»… Ох**нно, правда?
Джефф помолчал, переваривая. Налил еще.
— Че делать будешь? С ней уже говорил?
— Не знаю, друг, не знаю… — Лу потер лоб ладонью. Комната уже плыла и покачивалась перед глазами. Поскорее бы вырубиться и совсем-совсем ничего не ощущать… Ни раздирающей боли, ни удушающей любви. Поняв, что теряет Кит, Лу снова почувствовал, как тогда… как же дико он ее любит. До полного сумасшествия.
Пробуждение не принесло Луису ни радости, ни облегчения. Во рту кошки ночевали… А где ночевал он сам? А, на диване у Джеффа… Нормально. Оставаться в родительском доме рядом с этим мерзким мелким предателем было невозможно. Ехать к себе — еще невыносимее, каждый уголок там о ней напоминает. Это их дом… его и Кит… Вчерашняя крыса пробудилась и принялась за свою монотонную грызню.
Лу со стоном сполз с дивана, поплелся на кухню, чтобы жадно напиться. Какая ж вода вкусная! Бесподобно! Потом в ванную, чтобы сунуть голову под холодный душ. Во, отлично, зуб на зуб не попадает… Бр-р-р. Здравствуй, свежесть… Луис посмотрел на свою помятую физиономию в зеркало и сказал:
— Соберись, тряпка… Тебе еще встречать ее.
Джефф все еще крепко спал. Лу осторожно прикрыл дверь и тихонько удалился. На столе из остатков вчерашней закуски он выложил для друга слово «спасибо».
Сколько мужества понадобилось Луису, чтобы спокойно встретить подлую изменницу, не подать виду, что все знает, не закатить истерику прямо в аэропорту или в такси… Немерянное количество. Впрочем, хорошо это или плохо, он сам не знал, потому что к тому моменту, когда они переступили порог квартиры, количество негативной энергии внутри него превысило все ПДК.
Он смотрит на ее изящную шею, на пухлые губы, на грудь, вздымающуюся от дыхания, и яростная ревность захлестывает с головой. Всего этого касался его брат… и ей это нравилось… она стонала, отвечала на прикосновения… Черт, это невыносимо!
Она уже разулась, сняв одну перчатку, и теперь стягивает вторую, помогая себе зубами. Он больше не может сдерживаться. Сдергивает перчатку, буквально вытряхивает ее из пальто и впивается в шею, чуть выше ключицы, грубым поцелуем. Она даже вскрикивает. Он отстраняется, оценивает расплывающийся на нежной коже синяк. Отлично…
В продолговатых кошачьих глазах мелькает удивление. Прижимает ее к себе, тонкие сильные пальцы стискивают тело, сдергивают одежду рывками. Ткань трещит. Целует шею, плечи взасос, оставляя багровые отпечатки. Она ахает, тянется к его губам, чтобы успокоить лаской, но он удерживает ее, сомкнув пальцы на горле. Растерзать… изнасиловать… стереть грубыми прикосновениями оставленную другим мужчиной память. Он толкает ее на диван. Вот теперь в ее глазах испуг. Отлично!
***
Если в ее глазах и мелькнул страх, то на какую-то долю секунды. Так поднимается ил со дна пруда от брошенного в него камешка. Появился и тут же осел, уступив место внимательному, цепкому спокойствию. Эта чертова баба владела собой просто на зависть. Она посмотрела как Лу, бледный от ярости, обиды и возбуждения дергает молнию на джинсах, и спокойно поинтересовалась:
— Милорд, вы никак собрались учинить надо мной акт насилия? Так к чему эти нервы и порванная одежда? Надо было так прямо и сказать — я б сама разделась и встала — легла в любую указанную позу. Думаю, догги-стайл в полной мере отвечает требованиям? Единственная просьба — по голове не бить, а то по углам срать стану.
Она спокойно сняла с себя оставшуюся одежду, аккуратненько сложила ее на столик и расположилась на диване в выше означенной позе, опершись руками о спинку. Посмотрела на охреневшего Луиса через плечо и подбодрила:
— Прошу!
Расплачься она, начни сопротивляться или напротив, смеяться над ним, и сам черт не знает, чем бы все закончилось. Пожалуй, это только разозлило бы Лу еще больше. Изнасилование — не изнасилование, но крайне грубый секс мог бы приключиться. Но это ее деловое спокойствие и легкая ирония начисто вышибли из него ярость. Он моментально остыл, словно пробку дернули, и весь накопившийся пар усвистел в атмосферу в одну секунду. Что он делает, б*я?! Это же Кит! Он же ее любит!
Ярость была его последней опорой и, лишившись ее, Лу сполз на пол там, где стоял. Закрыл лицо ладонями и разрыдался как маленький ребенок, всхлипывая, трясясь, скуля словно побитая собачонка. Он не смог бы остановиться, даже если бы в комнату сейчас вошла королева Британии со всем своим августейшим семейством. Силы просто кончились.
Кицунэ слезла с дивана на пол, села рядом, обнаженная, обняла его, притянула к себе, гладила по голове, по трясущимся плечам, шептала что-то успокаивающее, ласковое. Он не разбирал слов, просто притиснулся к ней так крепко, как только мог, и рыдал, выплескивая всю накопившуюся внутри боль.
Истерика иссякла так же внезапно, как и началась. Почувствовав, что он притих, Кит осторожно отняла ладони от мокрого лица и заглянула ему в глаза. Нос распух и сиял как лампочка, мокрые ресницы послипались в кукольные стрелки. Слезы — сопли — слюни — все в три ручья… Она вытерла все это безобразие его же футболкой, заставила высморкаться и сказала, заглядывая в зареванные глаза:
— Теперь скажи мне, что случилось, солнышко мое?
Лу подумал, что она и так прекрасно догадывается, но хочет, чтобы он это произнес… Отлично, блин…
— Я все знаю… ик! Про вас с Томом… ик!
Ну вот, б*я, теперь еще и икота! Чтоб совсем уж для полного идиотизма картины! Кит сходила на кухню, принесла ему стакан воды, подождала, пока напьется, проикается, восстановит нормальное дыхание, и ответила:
— Я так и подумала, что Том проболтался… Дети не умеют хранить секреты.
— Он не пробалтывался! Я случайно узнал! Как ты могла, Кит, с моим братом?! Если тебе так уж… чесалось… могла бы снять любого парня в пабе и потрахаться с ним! Зачем было Тома втягивать в это все?!
— Я без любви и с кем попало не трахаюсь, мог бы уже запомнить… — грустно ответила она, погладила его по щеке.
— И что это значит? Теперь ты любишь Тома? А я как же? — растерялся Лу.
— Лучше, — уверила она, — теперь я люблю вас обоих.
Однако Луис совсем не был уверен, что это лучше!
— Это как — обоих? Так не бывает!
— Бывает. Кто же знал, что так получится, Луи? Для меня это тоже стресс, не каждый день влюбляешься в двух братьев сразу… Знаешь, сколько меня раздирало на части, как мне было трудно? Вы так похожи, и такие разные… и оба мне одинаково дороги…
— Что же теперь делать, Кит? Тебе придется выбрать кого-то одного…
Ответить она не успела, потому, что кто-то настойчиво позвонил в дверной звонок. Раз, другой.
Хах, кстати, для контраста: реакция той самой девиантной Китти на вероятную измену уже Тома. А может, она такая, как раз потому, что уже умирала и это ее способ защищаться от боли? У меня нет однозначного ответа.
— Китти… малышка, я должен тебе кое-что сказать… — Том, собрав силу воли в кулак и отбившись от метившего запрыгнуть ему на руки Остина, нашел в себе мужество с порога начать нелегкий разговор. Уж лучше он сам… чем доложат доброхоты. Тем более, что судя по сведенным бровям и отбиваемому ноготками по столешнице рваному ритму, она уже и так в курсе… Лу все-таки сдал, козлина ревнивая?! Даже странно, что не встречает, задрав нос и выкатив на физиономию весь свой запас презрения и превосходства. Наверное, Кит попросила оставить их наедине… сам он вряд ли бы отказался от удовольствия лицезреть его аутодафе*.
Смотреть на нее, пока она разглядывает проклятые фото, нет никаких сил. Поэтому Том изучает узоры на ее пушистых вязаных носочках. Хорошие носки, теплые… март в Манчестере промозглый. Носки хорошие. А он мудак. Может, уже даже мудак неженатый. Свободный как сопля в полете. И без права доступа к ребенку. А кто он, собственно, Тапи по закону? Да никто. От этой мысли младшего Спаркса аж мутить начинает. И прошибает холодный пот. И потому ее смешок — нечто невообразимое, прозвучавшее как взрыв новогодней хлопушки. Том вздрагивает и поднимает на нее виноватые глаза.
— Хах… Так и знала, что эта мадам что-нибудь отколет, — говорит Китти, бросив телефон на столик у дивана. — Кажется, я зря ее недооценила. Она же еще на твой день рождения круги вокруг нас нарезала, помнишь?
Потрепав сидящего у ног Томми по волосам, как потрепала бы, наверное, Росво, она продолжает:
— Что, перенервничал, кот-гулена? Не переживай. Только будь внимательнее… мало ли, чего этой ненормальной взбредет в голову подсыпать тебе в стакан в следующий раз? А если отраву какую?
— Не будет никакого следующего раза! — немного ошарашенный, Том сгребает ее ладошку в свои, прижимается щекой. — Ты правда мне веришь?
Он вглядывается в прохладную зеленую глубину, сейчас резко заблестевшую. Расстроена? Ревнует? Переживает?
— Китти, скажи, что чувствуешь… пожалуйста… если тебе больно…
Что «если» — он точно не знает, но во искупление готов на что угодно.
— Вот дурачок. С какой стати мне верить ей, а не тебе? Из вас двоих я люблю тебя. И я не ревнива, ты же в курсе. Даже если что-то и было… Ты не моя вещь и волен поступать так, как хочешь. Главное — не ври мне… Этого достаточно.
Том окончательно теряется.
— Ты совсем меня запутала, малышка… ты мне веришь? Или тебе все равно — не жалко, потому что от лишнего использования я не сотрусь?!
— О, святой Франциск… Томкэт, да какая разница, если ты сам не помнишь, было или не было? Я не сержусь. Я не обижена. Ты ни в чем передо мной не виноват. Так понятнее?
— Нет… — в горле спазм, словно по нему колючим ершиком для унитаза прогулялись, до самого, блин, желудка. Она прищуривается, чуть откинув голову и нахмурив красивые брови.
— Вы, молодой человек, часом не о сцене ревности в тайне грезите? Мне что, закатить вам пощечину, перебить посуду, уехать с малышом к Клэр, неделю не разговаривать? И тогда все станет на свои места? Трагедии в жизни не хватает?
— Нет, нет! — спохватывается Том. Вовсе ему не хочется отхватить оплеуху — нежная ручка любимой, такая маленькая, в некоторых случаях бывает весьма тяжелой… Брат рассказывал, какую чудесную россыпь созвездий она ему подарила, обнаружив во время уборки старой квартиры пакетик с наркотой. Да и долбаному Дорогуше Чарли не удалось отделаться одним только легким испугом.
— Мне важно, чтобы ты мне верила…
Но Кицунэ уже завелась — облизав пухлую губку, она притягивает Тома к себе за воротник толстовки и мурчит низким, грудным голосом:
— Марш в спальню… Ты был плохим мальчиком, Томас Джонатан Спаркс. И я придумала тебе достойное наказание.
— Вот щас прям слишком на миссис Рочестер было похоже… — бубнит Том, покорно отправляясь, куда послали. Она что, отшлепать его собирается?
— Можешь не раздеваться, — бросает она вдогонку. Не раздеваться?! Еще лучше…
Почему можно не снимать одежду, Том понимает сразу, как только Кит и братец появляются в спальне.
— Вы что, Тапи одного оставили? — предпринимает он робкую попытку улизнуть.
— Не переживай… Он в манежике. Никуда не залезет… ничего не проглотит… на себя не стянет… не волнуйся, — мурчит Кит, оттесняя Тома к креслу возле туалетного столика. По пути она неторопливо и чертовски соблазнительно раздевается. Том старается не смотреть на брата, слишком уж у того выражение лица… сложное. Этакая смесь из «легко отделался, щенок» и «получай-фашист-гранату». Бли-и-ин… Лучше б пощечину залепила, честное слово, чем сидеть и наблюдать, как они трахаются, без права присоединиться. Они, конечно, делают это не только втроем, но чтобы третий был при этом наблюдателем? Такое единственный раз было, и то потому, что происходило в движущейся машине, которую Том и вел.
— Кит…
— Заткнись и смотри, — отрезает любимая. — Закроешь глаза — три дня не буду с тобой разговаривать. Отвернешься — неделю. Встанешь с кресла… пеняй на себя.
Бли-и-ин!
Она облизывает губку. Том свою закусывает. Она пятится мягкими кошачьими шажками к кровати, Лу обнимает ее со спины, впиваясь жадным поцелуем в изящную шейку. Его разрисованные пальцы ласкают ее округлый животик, крутой изгиб бедер, а потом сжимают роскошную грудь. Не так давно проколотые соски темнеют от прилившей крови, заостряются. Пальцы Тома впиваются в подлокотники кресла. С ее губ срывается легкий стон. Том резко втягивает вдруг ставший густым воздух. Сладкий, пока легкий спазм где-то в животе и легкие мурашки… Больше всего Тому сейчас хочется накрыть губами ее сосочек с двумя шариками пирсинга, чуть прикусить, потянув, поиграть языком… заставить ее застонать от удовольствия и потечь, покрыв теплой влагой его пальцы… Он обожает ее ласкать, обожает ее вкус, запах… А из-за этой твари Шел его этого удовольствия лишают! Это нечестно!
Приходится сидеть, пытаясь контролировать дыхание, и смотреть, как весь кайф достается братцу, периодически пуляющему в его сторону издевательские взгляды. Крепко прикусив губу, Том наблюдает, как Лу садится на самый край кровати, усаживая Кит на бедра, спиной к себе. Ее тело изгибается волной, ноги напрягаются, приподнимая тело на носочки, грудь соблазнительно вздрагивает в такт ускоряющимся толчкам… Тягучий как патока взгляд течет из-под длинных ресниц, не позволяя Тому даже пошевельнуться. Стоны и сбитое дыхание…
Он закрывает глаза. Кровь стучит в висках, в нос ударяет аромат ее возбужденного тела. Не-вы-но-си-мо. Пусть не разговаривает, он не может просто смотреть… Его место там. С ней. С ними обоими.
Открывает глаза Том только тогда, когда все заканчивается, брат одевается и уходит, сославшись на дела.
— М-м-м, уикэнд же… — капризно тянет Китти.
— Я вернусь через пару часов… Надеюсь, к этому времени ты уже украсишь башкой моего брата стенку над камином.
Смешок. Звук поцелуя. А потом ее губы касаются томкиного носа. Вот теперь можно открыть глаза.
— Три дня-я-я… — тянет она.
— Пусть… Это было довольно жестоко… — хрипло отзывается он.
— Жестоко было трубку не брать, я ведь себе всю ночь места не находила, — совершенно иным тоном, без намека на игру, отвечает она, и Тому снова становится стыдно.
— Иди ко мне… — он пытается притянуть ее к себе, но Китти ловко уворачивается и говорит, что он все еще наказан.
— Идите в душ, молодой человек… вы воняете чужой женщиной, — она морщит носик и начинает одеваться. — Я с Тапи погуляю немножко, в магазин забегу и вернусь. Ок?
— Я люблю тебя, Кит… — говорит он, когда она уже стоит на пороге.
— И я тебя, Томкэт, — воздушный поцелуй…
Извините за большие отрывки, но иначе соль сцен потеряется. Хотя, вы вообще не обязаны их читать. Я запускаю мобы, чтобы прочесть, как каждую конкретную тему обыгрывают другие писатели.