Легенда о белом драконе Ёнинсене

Где-то далеко, за краем звёзд, за последней чертой, за которую не заглядывает даже самый смелый взгляд, есть другое измерение. Не такое, как наш мир.  Там нет ни дорог, ни домов, ни людского шума, всё живёт по своим правилам: свет рождается не от солнца, а от добрых мыслей, реки текут не водой, а тёплыми чувствами, а деревья вместо листьев держат маленькие сны.

И вот в том месте жил белый добрый дракон по имени Ёнинсен.

Он был очень красив. Его чешуя была такой белой и мягкой, что казалась сотканной из первого снега, который ещё не успел никто потрогать. Лапы у него были круглые, с маленькими когтями, которые он втягивал, как кот. Хвост — длинный, гибкий, он им помахивал из стороны в сторону, когда был доволен. А довольным он был почти всегда. Ещё Ёнинсен умел жмуриться, потягиваться так сладко, как никто не умел, и тихо мурлыкать — да-да, именно мурлыкать, как большой пушистый кот, который нашёл тёплое место на печке.

Но самым удивительным в Ёнинсене были его глаза.

Они не имели постоянного цвета. Глаза менялись, как небо меняется за день: то ясное, то облачное, то совсем тёмное. Каждый цвет означал что-то своё.

Иногда дракон заглядывал в наш мир. Он делал это тихо, без грома и вспышек. Просто в какой-то миг воздух чуть густел, становилось тёплее, и вот он уже здесь — сидит рядом, наклоняет голову и смотрит.

Он всегда появлялся тогда, когда кому-то нужен был повод для улыбки. Или когда кто-то нес в себе что-то уже не нужное, тяжёлое, изжившее — старую обиду, застарелый страх, чужое мнение, которое приросло к сердцу, как мох к камню. Мир вещей ему был чужд. Ёнинсен не умел чинить чайники и не интересовался сломанными стульями. Он чинил то, что нельзя потрогать, но что тяжелее любого камня.

Больше всего на свете Ёнинсен любил детей.

Их смех был для него слаще всего, что есть в его измерении. А их капризы его не злили —  они его забавляли. 

Когда ребёнок топал ножкой и кричал «Не буду! Не хочу! Не нравится!» — Ёнинсен тоже топал лапой и тоненьким голосом повторял: «И я не буду! И я не хочу! И мне не нравится!» Он складывал крылья домиком, надувал щёки и делал такой обиженный вид, что невозможно было не расхохотаться. 

Дети смотрели на него, и сначала не верили, потом хихикали, а потом смеялись так громко и от души, что забывали про всё: про обиду, про страх, про боль, про то, что пять минут назад казалось самым важным делом на свете.

В такие минуты глаза Ёнинсена отливали голубым и нежно-синим, как ясное небо над летним лугом, как вода в речке, в которой отражается тихое утро. Этот цвет был цветом нежности. Цветом добра, которое не просит ничего взамен.

Однажды маленькая девочка сидела на крыльце и горько плакала. Она упала, ободрала коленку, и весь мир вдруг стал несправедливым. Больно, обидно, и никто не понимает, как это тяжело. 

Ёнинсен появился рядом, сел, наклонил голову. Его глаза стали нежно-синими. Он внимательно посмотрел на её коленку, потом с очень серьёзным видом обнюхал собственную лапу, поморщился и сказал:

— Знаешь, я однажды тоже упал. Прямо с радуги. Радуга была очень недовольна, сказала, что я тяжёлый и скользкий. Но я не заплакал, потому что… драконы не плачут. Мы только мурлычем. Вот так.

И он замурлыкал — тихо, ровно, как тёплый кот рядом с печкой. Девочка перестала всхлипывать, посмотрела на него и вдруг спросила:

— А радуга правда бывает недовольной?

— Ещё как! — заговорчески ответил Ёнинсен. — Она всегда ворчит, когда по ней кто-то топает и говорит: «Я вам не мост, я — украшение!»

Девочка засмеялась так, что коленка перестала болеть, а обида ушла, будто её никогда и не было. Ёнинсен помурлыкал ещё минуту, а потом тихо ушёл, и его глаза так и остались нежно-синими — потому что нет на свете цвета глаз теплее того, которым смотришь на ребёнка.

Со взрослыми Ёнинсен обходился хитрее. Взрослые не плачут из-за коленок и не сердятся из-за кривых букв, зато умеют лежать в кровати бесцельно и долго лениться без причины.

Если кто-то из взрослых залеживался, смотрел в потолок и думал, что день уже испорчен, что ничего не хочется, — Ёнинсен появлялся у подполья кровати и смотрел прямо. Глаза его в такие минуты становились оранжевыми — тёплыми, как угли в печке, и настойчивыми, как самовар, который никак не остынет. Оранжевый цвет был  не грубым, не злым, но тем, от которого внутри становится жарко и хочется что-то сделать.

Однажды мужчина лежал в кровати с самого утра и думал: сегодня не тот день. Вчера тоже был не тот. И позавчера. И вообще все дни — не те. Он так привык лежать, что даже не помнил, когда последний раз радовался чему-то. Ёнинсен сел на край кровати, сложил крылья и сказал:

— Знаешь, я тоже иногда думаю, что сегодня не тот день, чтобы быть драконом. А потом вспоминаю: если я не буду драконом, кто тогда будет мурлыкать на радугах? Так что давай — ты будешь человеком, я — драконом, и мы оба сделаем хоть что-нибудь маленькое. Хоть чашку чая себе налей. Для начала.

Мужчина фыркнул. Потом усмехнулся. Понимая, что Ёнинсен никуда не уйдет просто так, встал, и пока грел воду в чайнике, почувствовал, что ноги тёплые, а в груди что-то шевельнулось — не радость пока, но её маленький росток. Ёнинсен сидел на столе и болтал хвостом, и его оранжевые глаза горели, как два маленьких фонарика в тёмном коридоре.

Иногда Ёнинсен приходил не для того, чтобы рассмешить или поднять на ноги. Иногда он приходил просто чтобы посидеть рядом.

Светло-серые глаза появлялись тогда, когда кому-то нужно было выдохнуть. Когда мир становился слишком громким, а внутри — слишком тесным. Когда человек носил в себе так много мыслей, что они давили, как тяжёлая меховая шапка в жаркий день. Серый цвет Ёнинсена был не мрачным — он был мягким, как туман над рекой ранним утром, когда ещё не рассвело, но уже не темно. Цвет тишины, в которой нет пустоты.

Однажды женщина сидела на скамейке и чувствовала, что у нее не осталось сил. Не потому, что случилось что-то страшное, а потому что накопилось: мелкие заботы, чужие слова, свои сомнения, непроизнесённые упрёки, старые сожаления. Всё это собралось в один большой ком, который сидел в груди и не двигался. Женщина даже не плакала — просто сидела и смотрела перед собой.

Ёнинсен опустился рядом, бесшумно, как падает первый снег. Его глаза были светло-серыми, как утренняя дымка. Он не стал говорить. Не стал шутить. Не стал советовать. Он просто сел, положил голову ей на колени и замер. И в этой тишине было что-то такое, от чего женщина вдруг почувствовала: ей не нужно держать всё это внутри. Не нужно нести. Можно просто разжать пальцы и отпустить, как канат, который держал слишком долго.

Она глубоко вздохнула, и выдох получился длинным, дрожащим, и вместе с ним ушло что-то тяжёлое. Не всё, но хотя бы часть. Женщина положила руку на голову дракона, и его шерсть оказалась тёплой и мягкой, как перышки цыпленка. Ёнинсен чуть прищурился — это у него заменяло улыбку — и серые его глаза стали чуть светлее, будто туман начал расходиться.

Зелёными глаза Ёнинсена становились, когда кто-то боялся сделать шаг вперёд. Не ленился, не уставал, а именно боялся. Зелёный был цветом роста: тихого, упрямого, как трава, которая пробивается сквозь камень. Цветом веры в то, что даже маленькое движение — это уже путь.

Юноша сидел у окна и смотрела на прохожих. Он думал, что у всех жизнь понятнее, чем у него. Что все знают, куда идти, а он — нет. Он хотела сменить дело, которое ему не нравилось, но страх перед новым сковывал его, как ледяная вода. Ёнинсен возник перед ним и хотел сказать, но понял, что лучше «на своём примере» показать ему суть… 

Он встал на задние лапы, шагнул вперёд, оступился и смешно растянулся, как кот, который переоценил свои силы. Потом встал, отряхнулся, шагнул и снова упал. И так пять раз.

Юноша не выдержал:

— Ты что, не умеешь ходить на двух лапах?

— Не умею, — честно ответил Ёнинсен. — Но я учусь. И знаешь что? Каждый раз, когда падаю, я узнаю что-то новое. Например, что пол — твёрдый. И что хвост мешает. И что вставать — это уже половина дела.

Его зелёные глаза смотрели с такой живой, тёплой верой, что юноша вдруг подумал: а что если не нужно знать всё заранее? Что если можно просто сделать один шаг, упасть, встать и сделать ещё один? Он улыбнулся, и в этот момент Ёнинсен наконец устоял на двух лапах — криво, смешно, еле-еле, но устоял. И его зелёные глаза засияли так ярко, будто внутри них зажглась маленькая лампа.

Жёлтыми глаза становились, когда человеку нужно было заново научиться радоваться простому. Не великому, не выдающемуся, а самому обычному: солнцу на стене, запаху хлеба, скрипу снега под ногами.

Взрослый мужчина давно забыл, как радоваться мелочам. Он жил, но как-то без блеска, без огонька, без интереса. Дни шли один за другим, одинаковые, как брёвна в заборе. Ёнинсен появился перед ним в саду и стал с восторгом обнюхивать одуванчик. Он нюхал его так, будто это самый драгоценный, самый редкий цветок во всех измерениях. Он прижимал к нему морду, чихал, нюхал снова и мурлыкал от удовольствия.

Жёлтый свет его глаз был тёплым, как солнечный луч на щеке. Мужчина посмотрел на это, и вдруг вспомнил: в детстве он дул на пушинки и загадывал желания. Просто так, без причины, без цели — ради самой радости. Он наклонился, сорвал одуванчик, поднёс ко рту и дунул. Пушинки полетели, и Ёнинсен бросился за ними, пытаясь поймать их лапами, как кот ловит муху. Мужчина засмеялся — впервые за долгое время искренне, от души, без усилий. И жёлтые глаза дракона сияли, как два маленьких солнца.

Главное, что делал Ёнинсен, — он помогал освободиться. Не от вещей. От того, что копится внутри и прирастает, как старая кора: чужие слова, которые человек принял за свои, старые страхи, которые давно потеряли причину, привычки грустить, привычки сомневаться, привычки думать, что ты хуже других. Всё это — лишний груз. Ёнинсен не выбрасывал его силой. Он просто появлялся, и рядом с ним человек сам чувствовал: это можно отпустить. Это было когда-то, но теперь — не нужно.

Сам Ёнинсен чувствовал себя счастливым, когда видел, как меняется лицо человека: как разглаживается лоб, как загораются глаза, как появляется улыбка — сначала робкая, а потом широкая, настоящая, от которой становится теплее всем вокруг. Ему нравилось быть причиной этой перемены. И когда он возвращался в своё измерение, он сворачивался клубочком, укутывал хвостом нос и тихо мурлыкал, потому что знал: где-то в человеческом мире кому-то стало легче.

И если тебе когда-нибудь станет тяжело, вспомни: где-то между мирами летает белый добрый дракон Ёнинсен, похожий на кота. У него меняются глаза, и он знает, какой цвет нужен тебе прямо сейчас. Может быть, он уже в пути. А может быть, этот рассказ про него и есть его тихий способ появиться.