Аллегра Гудман. «Интуиция»: когда врач не знает ответа

В двух предыдущих книгах этой небольшой врачебной серии медицина получала всё больше власти.

В «Георге Летаме» Эрнста Вайса врач превращал другого человека в объект эксперимента — пока сам не оказался по другую сторону опыта.

Во «Вершине знатных женщин» Стефано Д’Арриго врач уже мог не только наблюдать тело, но и физически изменить его.

Казалось бы, следующий шаг очевиден: ещё больше возможностей, ещё более совершенная медицина.

Аллегра Гудман делает противоположное.

Она пишет роман о том месте, где могущество врача и учёного заканчивается.

Они не знают.

Не потому, что плохо учили медицину.
Не потому, что ленивы.
Не потому, что им безразличен пациент.

Иногда знать пока невозможно.

И именно с этого начинается «Интуиция».

Не «не хотят», а «не могут»

Для пациента это, возможно, одна из самых тяжёлых вещей в медицине.

Мы привыкли представлять отношения с врачом почти как отношения с мастером: есть проблема — специалист должен установить причину и исправить её.

Если он не может сказать, что происходит, значит, недостаточно компетентен.

Если лечение не помогло — выбрал не то.

Если болезнь вернулась — что-то упустили.

Если один врач говорит одно, а другой другое, возникает естественный вопрос: кто из них ошибается?

Но биология не обязана соответствовать нашим представлениям о хорошо поставленной задаче.

И онкология особенно жестоко это напоминает.

Одна опухоль отвечает на терапию, другая — нет. Один эффект сохраняется, другой оказывается временным. Статистика говорит о группе пациентов, а в кабинете сидит один конкретный человек. Можно знать вероятность — и не знать, что произойдёт именно с ним.

Гудман переносит ту же проблему в исследовательскую лабораторию.

Только теперь пациентом становится само знание.

Когда результат слишком хорош

В вымышленном бостонском институте несколько молодых исследователей годами работают над экспериментами в области рака.

Большая часть их труда устроена совсем не так, как принято показывать научное открытие в кино.

Нет ослепительного мгновения: «Эврика!»

Есть пробирки, клетки, лабораторные животные, журналы, пипетки, старое оборудование, бесконечные повторения и годы отрицательных результатов.

А потом один эксперимент неожиданно начинает работать.

Опухоли у мышей уменьшаются.

То, на что уже почти перестали надеяться, вдруг выглядит как настоящий прорыв.

И здесь любой более простой роман немедленно выбрал бы жанр.

Можно написать историю великого открытия.

Можно — детектив о научном мошенничестве.

Можно — разоблачение алчного научного истеблишмента.

Гудман делает куда более неприятную вещь.

Она спрашивает:

в какой момент надежда на результат начинает влиять на то, как мы этот результат видим?

Вот центральная формула романа.

Не «кто подделал данные?».

А:

как из данных возникает уверенность — и когда уверенность начинает изменять данные?

Научный детектив, который отказывается быть детективом

В «Интуиции» действительно возникает подозрение.

Потом появляются расхождения.

Потом — попытки воспроизвести эксперимент.

Затем расследование, государственные органы, адвокаты, журналисты, политики.

Внешне всё движется точно по законам детектива: читатель ждёт момента, когда наконец станет понятно, что же произошло.

Но Гудман использует детективную конструкцию почти против читателя.

Мы хотим окончательного ответа.

Книга проверяет, насколько сильно мы его хотим.

Потому что между честным экспериментом и сознательной фальсификацией существует огромное пространство.

Ошибка.

Небрежность.

Плохие записи.

Неверная интерпретация.

Выбор части данных.

Профессиональная слепота.

Слишком сильная вера в собственный результат.

Подозрение другого человека, которое само может оказаться пристрастным.

И лишь где-то дальше — сознательный обман.

Самое сильное в романе именно то, что Гудман не позволяет одним словом уничтожить все эти различия.

Каждый видит свою истину

Формально роман написан довольно традиционно: третье лицо, ясная реалистическая проза, никакого языкового авангарда.

Но его настоящая техника находится в другом.

Гудман постоянно меняет точку зрения.

Читатель входит внутрь сознания человека, который верит в эксперимент, — и некоторое время эта вера кажется совершенно понятной.

Потом оказывается внутри сознания человека, который начинает подозревать неладное, — и подозрение тоже кажется разумным.

Затем мы оказываемся рядом с руководителем лаборатории, следователем, врачом, членом семьи.

Каждый знает что-то.

Никто не знает всего.

И почти у каждого есть основания считать себя правым.

Это очень важное художественное решение: автор не стоит над героями с табличками «прав» и «виноват».

Она выдаёт каждому его собственную правду — а потом передвигает читателя на другое место.

Поэтому моральная геометрия романа всё время меняется.

Лаборатория как маленькое общество

И здесь «Интуиция» становится гораздо шире романа о научной добросовестности.

Лаборатория оказывается настоящим социальным организмом.

Есть руководители.

Есть молодые исследователи, которые выполняют основную ручную работу.

Есть деньги и гранты.

Есть оборудование, которого на всех не хватает.

Есть публикации, авторство, репутация.

Есть право на собственный проект.

Есть страх потратить несколько лет жизни и обнаружить, что результат равен нулю.

Есть почти феодальное чувство принадлежности: мой проект, мои мыши, моя работа, наши результаты.

И здесь Гудман особенно хороша.

Она не пишет об учёных как о бесплотных носителях разума.

Это люди.

Они влюбляются, ревнуют, завидуют чужому успеху, боятся потерять место, ненавидят руководителей, ищут признания и одновременно действительно хотят открыть истину.

Эти мотивы не исключают друг друга.

Человек может быть честным исследователем и при этом мечтать о карьере.

Может любить науку и ненавидеть конкурента.

Может искренне верить в результат, который принесёт ему славу.

Вот почему научная этика в романе интереснее простой морали.

Главная опасность возникает не там, где в лабораторию приходит злодей.

Она возникает там, где нормальные человеческие страсти начинают незаметно участвовать в производстве знания.

И всё-таки это роман о врачах

Хотя значительная часть книги посвящена лабораторным исследованиям, один из самых важных её героев — практикующий онколог.

И здесь возникает вторая половина темы.

Он умеет разговаривать с пациентами почти виртуозно.

Не всегда может их вылечить.

Редко способен принципиально изменить долгосрочный прогноз.

Но знает, каким тоном говорить.

Для меня именно в этих сценах «Интуиция» неожиданно становится одной из самых точных книг о врачебной профессии.

Потому что медицина состоит не только из знания.

Врач должен действовать ещё и там, где знания недостаточно.

Пациент хочет услышать:

«Сколько мне осталось?»

А честный ответ иногда звучит:

«Я не знаю».

Но произнести только эти три слова тоже недостаточно.

Человек пришёл не за философией неопределённости. Ему нужно решить, что делать завтра утром.

Продолжать лечение?

Ехать домой?

Соглашаться на новую процедуру?

Надеяться?

Готовиться к худшему?

Вот где возникает клиническое искусство.

И Гудман задаёт очень тонкий вопрос: чем отличается необходимая пациенту врачебная уверенность от той опасной уверенности исследователя, которая заставляет его видеть именно желаемый результат?

Одно и то же качество может быть добродетелью в палате и риском в лаборатории.

Это один из лучших парадоксов книги.

Почему эта книга касается пациента не меньше, чем врача

Пациент видит медицину снаружи.

Отсюда возникает огромное количество взаимных обид.

«Почему они до сих пор не могут поставить диагноз?»

«Почему сначала сказали одно, а теперь другое?»

«Почему это лечение помогло другим, но не помогает мне?»

«Почему доктор не даёт гарантий?»

И самый болезненный вопрос:

«Почему врач ничего не делает?»

Но очень часто правильная формулировка другая:

врач не “не хочет”. Он “не может”.

Не может обещать результат, которого никто не способен гарантировать.

Не может превратить вероятность в судьбу конкретного человека.

Не может заставить опухоль вести себя так, как она должна вести себя по статистике.

Не может выдать неизвестное за известное только потому, что пациенту — и самому врачу — так было бы легче.

Это не оправдание медицинской ошибки, равнодушия или профессиональной некомпетентности.

Наоборот.

Чтобы увидеть ошибку, сначала необходимо признать существование настоящего незнания.

Именно этого различия обществу часто не хватает.

Наука выходит из лаборатории

А потом Гудман делает ещё один шаг.

Пока сомнения существуют внутри лаборатории, язык остаётся осторожным.

«Возможно».

«Похоже».

«Не удалось воспроизвести».

«Есть расхождение».

Но затем появляются институты.

Следствие.

Пресса.

Политика.

И каждому из этих миров нужен уже другой язык.

Газете требуется история.

Политику — виновный.

Следствию — вывод.

Научному институту — защита репутации.

И постепенно неопределённость, которая внутри науки была нормальным состоянием знания, превращается во внешний скандал.

Это удивительно современная часть романа.

Мы живём в мире, где предварительный результат способен почти мгновенно стать заголовком.

Нюанс исчезает первым.

«Получен интересный эффект» превращается в «учёные доказали».

«Возникли вопросы к данным» — в «исследование оказалось подделкой».

А затем публика требует от науки того, чего сама наука обещать не может: окончательности.

Гудман написала роман не только о том, как производится научное знание.

Она написала о том, что происходит со знанием, когда оно покидает научную среду.

Третья книга — и третий предел медицины

И здесь наконец становится видна связь трёх романов.

У Вайса проблема была в том, что врач получил слишком большую власть над другим человеком.

У Д’Арриго — в том, что медицина получила возможность изменить то, что прежде считалось природной данностью.

У Гудман вопрос другой.

Что происходит, когда огромная власть современной медицины сталкивается с пределом собственного знания?

Это, пожалуй, самый современный из трёх вопросов.

Потому что технические возможности медицины растут быстрее нашей психологической способности принять, что возможность лечить не означает возможность гарантировать результат.

Чем медицина сильнее, тем труднее мириться с её бессилием.

Цена художественного метода

У этой конструкции есть и обратная сторона.

Гудман настолько последовательно избегает окончательных приговоров, что временами читателю может захотеться энергичнее встряхнуть книгу и потребовать: «Ну так что же всё-таки произошло?»

Средняя часть романа намеренно расползается из лаборатории в процедуры, адвокатов, государственные комиссии, прессу и институциональные конфликты.

Для читателя, который ждёт научного триллера, это может показаться замедлением.

Да и сама прозрачность прозы Гудман иногда работает против неё: здесь почти нет фраз, которые требуют остановиться и перечитать их ради самого языка.

Её сила — не отдельная фраза.

Сила — в конструкции.

В том, как один и тот же факт постепенно меняется в зависимости от того, кто на него смотрит.

Это роман не стилистического напора, а точно рассчитанного распределения сомнения.

И главная его сила одновременно становится его проблемой: отказываясь дать читателю лёгкий ответ, книга иногда отказывается и от лёгкого эмоционального удовлетворения.

Но именно поэтому она остаётся в голове после последней страницы.

Самое трудное слово в медицине

Первая книга этой серии была о враче, который слишком легко превращает человека в объект.

Вторая — о враче, получившем почти пугающую власть менять человеческое тело.

Третья оказывается о гораздо менее эффектной вещи.

О способности сказать:

«Я не знаю».

Не как о признании поражения.

А как о профессиональной честности.

Настоящая медицина начинается не там, где врач знает всё.

И настоящая наука — не там, где сомнений больше нет.

Обе начинаются с умения различать:

что мы знаем;

что предполагаем;

во что верим;

и чего пока узнать невозможно.

Поэтому «Интуиция» особенно интересна врачам и исследователям — они слишком хорошо узнают этот мир.

Но я бы в первую очередь дал её читать пациентам.

Не для того, чтобы они меньше спрашивали врача.

Наоборот — чтобы вопросы становились точнее.

Потому что иногда главный конфликт между врачом и пациентом возникает из одной ошибки в переводе.

Пациент слышит:

«он не хочет мне помочь».

А врач на самом деле говорит:

«я пока не знаю, как помочь лучше».

Между этими двумя фразами — огромная территория современной медицины.

И именно о ней написана «Интуиция».