Текучка: отрывок

Просто сцена из впроцессника. Иллюстрация неудачная, но для поста в блог я ее счел терпимой:

Очнулась Танька оттого, что кто-то повернул ее на спину, а затем ухватил под мышки и попытался приподнять. Было это и неудобно, и больно – особенно ногам и пояснице.

– Не так, почтенный отче, – прорвался в ее сознание обеспокоенный голос Олафа. – На спину ее положить надо. И ноги приподнять. Можно плащ скатать, подложить...

Танька простонала. Это подействовало: ее вновь опустили на землю.

– Да, вот так, отче, – произнес Олаф. – Теперь пусть полежит.

Осторожно, боясь обжечься ярким солнечным светом, Танька приоткрыла глаза. Увидела два склонившихся над ней бородатых лица. И тут же зажмурилась снова. Более абсурдное сочетание трудно было себе представить. Олаф и отец Хризостом – как они вообще могли оказаться вместе?! И не попросишь ведь этого окаянного монаха убраться!

– Я поднимусь, Олле? – по-прежнему не открывая глаз, пробормотала она и, опершись на локти, стала медленно приподниматься. Сама, не дожидаясь, пока монах опять примется ей помогать.

По счастью, отец Хризостом словно прочитал ее мысли.

– По-моему, здешний настоятель зовет меня, – вдруг произнес он. – Я оставлю тебя, почтенный лекарь?

– Да, конечно, – невозмутимо откликнулся Олаф. – Думаю, я вполне справлюсь один.

Танька чуть-чуть приоткрыла один глаз. Увидела прямо перед собой спину отца Хризостома. Еще через мгновение тот скрылся в толпе.

И тогда Танька облегченно перевела дух и наконец распахнула оба глаза.

– Добегалась голодная, – хмуро произнесла она. – Даже о лисичках своих позабыла.

– О лисичках? – недоуменно переспросил Олаф. И тут же хлопнул себя по лбу: – А, понял!.. Ну ничего, сестренка. Главное – мы знаем причину.

– Главное – чтобы теперь оно не началось, – вздохнув, поправила Танька. – Ну обновление...

Олаф нахмурился. Затем молча кивнул – не стал ни ободрять ее, ни успокаивать. И Танька благодарно улыбнулась ему в ответ.

– Вот что, сестренка... – произнес Олаф, чуть подумав. – Тут, оказывается, есть госпиталь. Не какой-нибудь – орденский, британский...

Танька нежно посмотрела на него, вымученно улыбнулась.

– Да кто же меня туда отпустит, Олле? Я ведь преступница теперь. Меня не в госпиталь, а в Тингис повезут – на церковный суд.

Тут-то и выяснилось, что Олаф о том, что случилось в церкви, ничего не знал.

– Как это? – спросил он изумленно.

– Да вот так, – хмуро откликнулась Танька. На миг она запнулась: снова сдавило виски и перехватило дыхание, а перед глазами пронеслось несколько искорок. Наконец, переведя дух, она договорила: – Сначала в таинство вмешалась, потом в алтарь забралась... Разве этого мало?

Олаф, услышав такое, только и смог вымолвить:

– О господи!..

– Ага, вот так. – Танька кивнула, затем снова попыталась улыбнуться – на этот раз совсем безуспешно.

Мгновение Олаф задумчиво смотрел на нее. Затем обвел взглядом толпившихся вокруг людей.

– Так, – произнес он наконец. – Ты, главное, не паникуй, сестренка. Сейчас что-нибудь придумаем! Ликсус – в конце концов, город приморский. Если не мясо, то уж рыбу тебе добудем...

И тут Танька потеряла самообладание. Да какая разница, мясом ее накормят или рыбой, или вообще оставят голодной! Много ли стоит ее здоровье и даже жизнь по сравнению с тем, что она натворила!

– Олле, миленький! – взмолилась она. – Да при чем тут эта рыба! Выслушай меня, пожалуйста!

По счастью, Олаф снова повел себя правильно.

– Слушаю, сестренка, – коротко произнес он. И тут же добавил: – Подумаем.

– Знал бы ты, какую беду я устроила! – торопливо заговорила Танька. – Монах теперь веревки вить будет и из меня, и из мамы! Хоть умирай теперь!

– Так, обожди. – Олаф немного отстранился от нее, приподнял ладонь. – Давай всё по порядку. И не торопись.

А Танька и рада была бы и всё по порядку рассказывать, и не торопиться. Если бы не боялась не успеть. Вдруг сейчас вернется отец Хризостом! Или сама она снова хлопнется в обморок, так и не сказав Олафу самое важное.

Вот только зависело от нее не всё.

– Я просто не успеваю за тобой, – признался Олаф. – Уже запутался совсем. Какой монах, какие веревки?

Мгновение Танька растерянно молчала. А потом взмолилась – чуть слышно, почти шепотом, быстрой скороговоркой:

– Олле, миленький, ну придумай что-нибудь, ну пожалуйста! Мне же и времени не так много надо, чтобы рассказать... Ну хоть соври ему что-нибудь, в конце концов! Это ведь только мне врать не положено, ты-то можешь...

– Я – совру? – растерянно пробормотал Олаф. – Да что с тобой, Танни?..

И до того тошно сделалось Таньке от собственных, только что выболваненных слов, что она застонала. А потом всхлипнула. И тут же ужаснулась про себя: «Сейчас, наверное, опять кровь носом пойдет!..»

Расплакаться Танька, по счастью, не успела. Голос Олафа пробился в ее сознание, отвлек, приободрил привычной уверенностью и деловитостью:

– Так, обожди, сестренка. Дай-ка я все-таки тебя посмотрю – а то мало ли что. А потом всё остальное.

И Олаф дотронулся до ее лба сухой, горячей ладонью.

– Ну вот. Не горячий – и то дело. Теперь рот открывай.

И ведь разбирался Олаф в медицине ровно так же, как она сама: учились-то они вместе, в одной группе. И оба больше интересовались природой, чем болезнями, врачами становиться не собирались. А тут все равно ему доверилась. И покорилась.

А Олаф осмотрел ей язык, потом пощупал запястье, посчитал вслух пульс. И наконец подытожил:

– Ага. По крайней мере на инфекцию не похоже. А вот интоксикация...

Танька недоуменно уставилась на него.

– Да чем мне травиться-то было?

– Ты в олеандрах лазила? – спросил Олаф.

Танька задумалась. Слово было знакомым. И точно ботаническим.

– Олеандр? – переспросила она. – Это местное растение?

– Ну да, – кивнул Олаф. – Его тут полно по оврагам. Кусты вроде ивы, с большими розовыми цветками.

– Не вроде ивы, – вдруг покачала головой Танька. – У ивы листья по одному растут, а у них супротивные.

– О! – улыбнулся Олаф. – Узнаю́ наконец сестренку! Они самые, да.

И тут же продолжил:

– Ты цветы эти, случайно, не рвала? Соком не пачкалась? Пальцы потом в рот не тянула?

В ответ Танька кивнула.

– Рвала, – подтвердила она хмуро. И поспешно добавила: – Но я пальцы в рот не совала... вроде бы.

– Понятно... – Олаф задумчиво кивнул. А затем достал из-за пазухи полотняный лоскут. – Давай я тебе руки протру... Нет, лучше сначала лицо – а то оно у тебя всё в крови.

Охнув, Танька поспешно вскинула руку – и, так и не коснувшись лица, тут же испуганно ее отдернула. Не хватало еще занести яд куда-нибудь в глаз! А Олаф тем временем смочил лоскут водой из тыквенной фляжки и бережно провел им по Танькиным щеке и подбородку. Затем он принялся старательно протирать ей ладони – тем же самым лоскутом, побуревшим от пыли и засохшей крови.

– Ну вот, – ободряюще улыбнулся Олаф наконец. – Теперь совсем другое дело. Красавица!

В ответ Танька тяжело вздохнула. Не только потому что красавицей себя уж точно не считала. Время неслось стремительно, отец Хризостом мог вернуться в любой момент. А она так и не сказала Олафу ничего из того, что собиралась! И это надо было срочно исправлять – пока еще оставалась возможность.

– Вот что, братик ты мой Олле... – торопливо заговорила Танька. – Мне надо поговорить с тобой. Сказать кое-что важное. Очень важное!.. Только обещай, что хорошо подумаешь, прежде чем рассказывать это кому-нибудь еще!