Рассказ про апостола Петра. Глава вторая.

Глава вторая

Дорога уходила в холмы. Кожа Петра на щеках и на шее была кожей глубокого старика – мягкой, почти прозрачной шкуркой, сквозь которую просвечивали синие веточки жилок и старые шрамы от речных ветров.

Солнце не садилось — оно, цвета каленой меди, тяжело сползало с края неба… и наконец сорвалось за кипарисы. Вдруг Пётр замер.

Навстречу ему, прямо по пыли Аппиевой дороги, шёл Человек. Он был бос, туника пылилась у подола, а шаг был легким, нескончаемым. И казалось, что он будет идти всегда.

Петр не удивился. Лицо его не вздрогнуло.

- Куда идёшь, Господи? – спросил Пётр. Голос его был надсаженным, как треснувшая глиняная чашка.

- Иду в Рим распинаться, - ответил Христос.

И Пётр понял: Господь идёт умирать второй раз — потому что он, Пётр, бежит от смерти первый. Стыд сжёг его изнутри. Пётр не стал спорить. Он даже не подумал. Не успел. Его тело всё сделало само – сработала давняя, въевшаяся в суставы мышечная память ученичества. Апостол просто развернулся на месте, следом за Его пятками. Как поворачивал тридцать лет назад на песке Тивериады. Как поворачивал в последний вечер в Гефсимании. Поправил рукава, сандалией хрустнул по гравию – и пошёл сзади. 

Они сошли с дороги вниз, к речке Альмоне. Речушка была узкой, каменистой, вода в ней бежала ледяная, пахнущая мятой и мокрым известняком.

Путники сели на гладкие валуны у самой воды. Зачерпнули воду ладонями. Пётр пил жадно, умывал лицо, и капли стекали по его коже на подбородке, застревали в седой бороде.

- А помнишь, Господи, – сказал Пётр, отирая рот тыльной стороной кисти, - как я сеть бросал? Ты пришёл, а у меня тёща как раз ворчала. Орала, что я рыбы мало принёс да ноги не вымыл перед тем, как войти…

Христос тихо усмехнулся.

- А потом, когда ты её от лихорадки поднял, - продолжал Пётр, и в его синих глазах вспыхнуло озорное тепло, - она ж первым делом не помолилась, а затряслась, пошла нам похлёбку греть. Да пересолила с перепугу!

Они сидели у воды и вспоминали. Вспоминали, как дочка Петра слегла с параличом, и Пётр сначала плакал, а потом понял: Господь уберег ее немощью. Калека, а живая, и ни один лихой человек на её красоту не покусился, все мимо прошли. И она не ввела во грех никого. Вспоминали молодого Марка – как тот бегал за ними по пыли с куском папируса, с пальцами в чернилах, ронял камышинку, сбивался, а сам открывал рот и с открытым ртом записывал каждое слово Петра…

Пётр вздохнул.

И этот вздох означал: он сделал всё.

Земля отпускала его.

Марк всё записал.

Церковь стояла.

Ключи звенели у самого порога.

И тут Петра накрыло.

Старая, въевшаяся винность поднялась из груди тяжелым комом. Лицо его сморщилось, как засушенная слива. Он поднял руки и пальцами ткнул в свои щёки.

На лице его, от самых глаз до бороды, пролегали две глубокие, темные борозды – выжженные солью колеи от слёз, которые он поливал каждую ночь, слыша крик петуха.

- Я сбежал, Господи… - захрипел Пётр, и слёзы снова потекли по этим старым руслам.  – Я трижды сказал: «Не знаю Его». Служанки испугался… Смотри, прорыл я щёки-то! Не смывается!

Христос не стал говорить ему притчу, не поглядел, как Судия.

Он протянул свою руку – тёплую, с мозолью от плотницкого топора, - и медленно вложил Свои пальцы прямо в эти борозды на щеках Петра.

Так же, как Фома когда-то вкладывал пальцы в его пробитое ребро.
Войди в свою рану.

И Христос посмотрел на своего самого верного апостола.

В его зрачках не было ни упрёка, ни суда. Это был взгляд, похожий на тот самый источник в Иерихоне, в который пророк Елисей бросил горсть соли – и горькая, отравленная вода в один миг стала чистой и сладкой. Христос медленно прикрыл веки, смыкая миры, а когда открыл – Пётр увидел в них такую прозрачность и прощение, что вся его тридцатилетняя вина рассыпалась в прах.

Но человеческое тело старика еще дрожало, не веря избавлению.

Тогда Христос поднял кисть и сделал короткое движение над его головой.

Петра ожгло. Внутри его костей будто вспыхнул тот самый огненный язык пламени, что сошёл на них в день Пятидесятницы. Невидимый Голубь ударил крылом его грудь, выжигая остатки страха, наполняя жилы нетварной, нечеловеческой силой.

Петр поднялся. Кожа его горела, суставы больше не выли. Он стоял у речки Альмоны – очищенный, ободранный до самой сути, крепкий и нерушимый.

Камень.

И Пётр пошёл обратно в Рим.