Правнук Петра и еще кое что...

Экраноплан отошёл от причала у Финского залива в шесть утра, когда Питер ещё спал. Город стоял за спиной — серый, мокрый, с тёмными окнами на Фурштатской и одинокими дворниками на Невском. Туман над водой был такой плотный, что казалось, будто причал висит в облаке. Фонари на набережной светили жёлтым, и свет их растворялся, не долетая до воды. И этот звук — не гул турбин, не рёв мотора, а низкий, утробный, как будто река сама выдохнула. Будто Нева с утра решила вздохнуть, и из этого вздоха родился ход.

Сергей сидел у окна, прижимал лоб к стеклу. Стекло было холодное, чуть влажное — октябрь, Финский залив, плюс четыре. Под ногами — не вода, а тень воды, размытая пена, и всё это летит назад со скоростью, от которой захватывает дух. Пятьсот километров в час. Над самой гладью. Экраноплан не поднимается в небо — он держится у воды, как ласточка, и крыло его работает не на высоте, а на эффекте — воздушная подушка между нижней плоскостью и поверхностью. Вода бежит под брюхом в двадцати метрах, и каждый бугорок, каждая волна видна, и всё это несётся.

— Кофе? — Лена протянула стаканчик. Она уже достала ноут, открыла презентацию, поправила очки. Совещание в Калининграде в девять. Полтора часа полёта. Можно ещё выспаться, но она не умеет спать в полёте — слишком красиво за окном. Она летает этим рейсом раз в месяц — Питер — Калининград, Калининград — Питер. Балтийская контора, логистика, порты. Раньше — самолёт. Раньше — мука.

— Не, я чай. — Сергей кивнул на иллюминатор. — Смотри. Туман кончается.

И правда — туман рвался клочьями, и за ним открывалось. Балтика. Свинцовая, тяжёлая, с белыми барашками вдалеке. Низкое октябрьское небо висело над водой так, что казалось — потяни руку и коснёшься. Экраноплан шёл в ста метрах от береговой линии Куршской косы. Слева — песок и сосны, бесконечная полоса дюн, рыжих, осенних, с травой, наклонённой ветром. Справа — открытое море, плоское, тёмное, до горизонта. Машина не качается. Не вибрирует. Идёт ровно, как по рельсам, только рельсы — это воздушная подушка между крылом и водой.

— В прошлый раз мы на самолёте летели, — сказал Сергей, отхлебнув чай. Горячий, с лимоном, в бумажном стаканчике с логотипом «Балтийской линии». — Три с половиной часа от двери до двери. Пулково — там очередь на досмотр, потом зал, потом гейт, потом в автобусе, потом в самолёте час сорок, потом Храброво, потом автобус, потом город. К девяти не успел. К десяти только добрался.

— А тут? — Лена не оторвалась от экрана.

— А тут — такси от дома до причала — двадцать минут. Посадка — десять минут. Вылет в шесть. В семь тридцать — Калининград. Причал на Пелле, автобус до центра — пятнадцать минут. К восьми — на месте. К девяти — совещание. И ни одного металлоискателя.

— А раньше раньше? — Лена улыбнулась, глядя в ноут. — Поезд?

— Поезд — это сутки. Или через Беларусь, или самолёт. Третьего не дано было.

— Дано. — Она кивнула, не поднимая глаз.

Куршская коса проплывала за окном как декорация к фильму — песчаные дюны, рыжие стволы сосен, и ни одного человека. Пятница, шесть утра, октябрь. Кто поедет на Косу в октябре? Только чайки. Они сидели на песке, и когда экраноплан проносился мимо, взлетали — лениво, недовольно, как будто их разбудили. Экраноплан пронёсся мимо со скоростью, от которой сосны слились в полосу. Рыжая полоса, и в ней — редкие просветы, и в просветах — золото листьев, и серый песок, и небо.

Сергей достал телефон, попытался снять. На видео — размытая полоса берега, полоса воды, и гул — низкий, ровный, как звук океана в ракушке. Он снял минуту, посмотрел, стёр. Не передаёт. Ничего не передаёт. Это надо видеть и чувствовать — как машина идёт над водой, не касаясь её, и вода летит под тобой, и берег летит, и ты — летишь, и всё вместе летит.

— Ты презентацию проверь лучше, — сказал он Лене. — А я так полетаю.

— Ты всегда так. — Она не обиделась. Она привыкла. Они летают вместе уже год — раз в месяц, всегда один и тот же рейс, всегда одни и те же места: Сергей — у окна справа, Лена — у прохода, с ноутом. Он смотрит, она работает. Потом меняются на обратном — она смотрит, он спит.

В салоне — человек шестьдесят. Половина — в костюмах, с портфелями. Бизнес. Половина — в куртках, с рюкзаками. Студенты, может, или туристы поздние. Один мужик в камуфляже спал, закинув голову на спинку. Бортпроводница — молодая, в синей форме — прошла по салону с тележкой. Чай, кофе, вода, печенье. Как в самолёте, только тише. И окна больше. И за окном — не облака, а земля. И вода. И берег.

Через двадцать минут — Калининград. Экраноплан снизился, коснулся воды — мягко, как лыжник после трамплина, — и пошёл по воде, сбрасывая скорость. Привал на Пелле — старый причал, renovated, с навесом и вывеской «Балтийская линия. Калининград». Автобусы до центра — каждые десять минут. К девяти — совещание. А домой — вечерним рейсом, в девять вылет, в полночь в Питере. И ни одного аэропорта за весь день.

Сергей вышел на причал, вдохнул. Солёный ветер, йод, водоросли. Калининград пахнет морем и старым кирпичом. Он повернулся к Лене:

— Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Что это не будущее. Это сейчас. Мы уже летаем. Просто ещё не привыкли.