Перечитывая "Метаморфозы"

Овидия я впервые прочла после того, как сдала вступительные экзамены в медицинский университет, где получила свое первое высшее образование. Сейчас уже, наверное, мало кто это помнит, но был такой период, когда существовало централизованное тестирование (ЦТ). Наш класс сдавал его помимо тогда еще только вводимого ЕГЭ (да, мы попали на тот год, когда сдавали оба теста в качестве пробы плюс внутренний университетский экзамен). ЦТ сдавали раньше, в марте, и все с нетерпением ждали результатов. Они пришли, и я узнала, что по общей, неогранической и органической химии получила 96 баллов. Это был триумф, и я решила устроить себе весеннюю ночь в компании мастера и его Метаморфоз. А ранним утром того дня мы с друзьями пошли встречать зелено-серебряный апрельский рассвет, и это был один из самых счастливых дней в моей жизни.

С тех пор прошло много лет, и Овидий, как и многие другие мастера античности, просто стал частью меня. Фрагменты и атмосфера стихов оказались записаны в моей нейронной сети, точно кто-то выгравировал заветные слова на искусно изготовленном колечке. Было время, когда они просто появлялись в памяти, и это воспринималось, как объятие, как взмах живой руки от тех, кто по другую сторону книжной полки из Интерстеллара. Было время, когда я приходила к ним за утешением, и возвращалась с новыми силами, будто заново родилась. Было время, когда я просто наслаждалась их звучанием, переливами слов и образами, сквозящими за строками. Именно в словах и образах антиков, по моим ощущениям, сильнее всего выражена тоска по абсолюту.

А вчера я вернулась к первоисточникам - Овидию и Гесиоду - с более конкретной целью. В который раз перечитывая Дьюма-Ки, я поймала себя на мысли, что тема Персе - главного антагониста романа - совсем и не раскрыта. Стиви только начал распутывать длинный клубок, и ее история кажется прерванной, но не законченной. Он использовал ее для раскрытия драмы главного героя, покалеченного жизнью человека, нашедшего утешение в искусстве, а потом совершившего то, что кажется невозможным для тварного существа, - а именно уничтожение собственных картин по причине того, что в них вкралось зло, начавшее через них протягивать руки к людям и убивать их. Это драма смертного творца из плоти и крови, закованного в рамки континуума, но тем не менее совершившего то, что оказалось не под силу бессмертному и омнипотентному богу, которого некоторые считают творцом мира, и который подозрительно похож на помесь отца из советской "Золушки," наблюдающего за происходящим с умилением, достойным румяного сочника из кулинарии, и Пилы, наслаждающегося спектаклем, устроенным в соответствии с собственной оригинальной фантазией (в стиле, когда "его полюбила одна девушка, а он взял и продал ее в публичный дом"). Но это о Фримантле - несокрушенном одноруком мастере, сокрушившем демона и собственную тьму. Тема главной злодейки романа осталась погребена на дне озера. Я решила тщательно проработать ее и, как легко догадаться, не могла обойтись без немедленной проверки всей доступной фактуры по первоисточникам :))) А чего еще ожидать от рационалистического инквизитора, ха-ха.

У Гесиода в "Теогонии" о Персефоне/Прозерпине буквально два слова. Что она ужасная и является царицей подземного мира. Что ее дом охранятеся псом, который пропускает путников внутрь, однако удачи тому, кто попытается вернуться. Это передает смысл, но не детали. Поэтому я полезла в "Метаморфозы," параллельно шерстя галерею Данте Габриэле Россетти (см. прикрепленную картину под названием "Прозерпина").

Открыла их и буквально пропала, как Тингол в Нан Эльмоте. Знакомые строки в одно мгновение пробежали по синаптическим контактам между нейронами моего головного мозга и вернули меня на теперь уже более пятнадцать лет назад. Апрельская ночь, темная квартира, и я читаю при свете лампы-ночника о переходах искр логоса в разные формы материи. Орфей и Эвридика, Пирам и Фисба, нимфа Кианея... Кианея попыталась остановить Аида, похитившего Презерпину, но не сумела. И никто впоследствии - ни Церера, ни даже Зевс - не смогли ничего исправить. Стиви упоминал в романе, что Персефона после всех своих несчастий стала воплощенной злобой, как когда кто-то от ярости закусывает губы. "Как женщина, кусающая сливу," - однако в первоисточнике беда пришла через зернышки граната. Из-за того, что она успела вкусить плоды страны мертвых (всего несколько зернышек), вернуться в верхний мир ей позволили только на одну половину года.

"Глу­бо­ко­вод­ное есть от стен неда­ле­ко ген­ней­ских

Озе­ро; назва­но Перг; лебеди­ных более кли­ков

В вол­нах стру­и­стых сво­их и Каистр едва ли услы­шит!

Воды вен­чая, их лес окру­жил ото­всюду, лист­вою

Фебов огонь засло­ня, покры­ва­лу в теат­ре подоб­но.

Вет­ви про­хла­ду дарят, цве­ты раз­но­цвет­ные — поч­ва.

Там неиз­мен­но вес­на. Пока Про­зер­пи­на рез­ви­лась

В роще, фиал­ки бра­ла и белые лилии с луга,

В рве­нье деви­чьем сво­ем и подол и кор­зи­ны цве­та­ми

Пол­ни­ла, спут­ниц-подруг пре­взой­ти ста­ра­ясь усер­дьем,

Мигом ее увидал, полю­бил и похи­тил Под­зем­ный, —

Столь он поспе­шен в люб­ви! Пере­пу­га­на насмерть боги­ня,

Мать и подру­жек сво­их — но мать все ж чаще! — в смя­те­нье

Кли­чет. Когда ж порва­ла у верх­не­го края одеж­ду,

Все, что сби­ра­ла, цве­ты из рас­пу­щен­ной туни­ки пали.

Столь­ко еще про­стоты в ее летах мла­ден­че­ских было,

Что и утра­та цве­тов уве­ли­чи­ла деви­чье горе!

А похи­ти­тель меж тем, по име­ни их назы­вая,

Гонит хра­пя­щих коней, торо­пясь, по шеям, по гри­вам

Сып­лет уда­ры вожжей, покры­тых ржав­чи­ной тем­ной,

Мимо свя­щен­ных озер и Пали­ко­вых, пах­ну­щих серой,

Вод, что бур­лят, про­ры­ва­ясь из недр; через мест­ность несет­ся,

Где бак­хи­а­ды — народ из Корин­фа дву­мор­ско­го — древ­ле

Сте­ны воз­двиг­ли меж двух кора­бель­ных сто­я­нок нерав­ных.

Меж Киа­не­ей лежит и пизей­ским клю­чом Аре­ту­зой,

Там, где отро­ги сошлись, про­стран­ство зажа­тое моря.

Там-то жила — от нее про­ис­хо­дит и мест­но­сти имя —

Ним­фа, в Сици­лии всех зна­ме­ни­тее нимф, Киа­нея.

Вот, до пол­жи­вота над поверх­но­стью вод­ной под­няв­шись,

Деву узна­ла она. “Не про­еде­те даль­ше! — ска­за­ла, —

Зятем Цере­ры тебе не бывать про­тив воли боги­ни;

Прось­бой, не силою взять ты дол­жен был деву. Коль мож­но

С малым боль­шое рав­нять, — полю­бил и меня мой Ана­пис,

Все ж он меня испро­сил, я в брак не со стра­ха всту­пи­ла”.

Мол­ви­ла ним­фа и их, в обе сто­ро­ны руки раз­дви­нув,

Не про­пу­сти­ла. Сдер­жать тут гне­ва не мог уж Сатур­ний.

Страш­ных сво­их разо­гнал он коней и в без­дну пучи­ны

Цар­ский скиптр, на лету закру­тив­ший­ся, мощ­ной рукою

Кинул, — и, пора­же­на, зем­ля путь в Тар­тар откры­ла

И колес­ни­цу богов при­ня­ла в середи­ну про­ва­ла. ...

Дочь иска­ла она, где Солн­це захо­дит и всхо­дит.

Раз, уто­мив­шись, она ста­ла мучить­ся жаж­дой, но нечем

Было ей уст осве­жить; соло­мой кры­тую видит

Хижи­ну, в низ­кую дверь посту­ча­ла; выхо­дит ста­ру­ха,

Видит боги­ню она и тот­час выно­сит про­ся­щей

Слад­ко­го чашу питья из под­жа­рен­ных зерен ячмен­ных. ...

Сколь­ко боги­ня еще по зем­лям блуж­да­ла и водам,

Труд­но в сло­вах пере­дать. Весь мир был для ищу­щей тесен.

И воз­вра­ти­лась она в Сика­нию; все ози­рая,

До Киа­неи дошла. Киа­нея, не будь пре­вра­щен­ной,

Все рас­ска­за­ла бы ей. Хоть ним­фа ска­зать и жела­ла,

Не было уст у нее, язы­ка, чтобы вымол­вить сло­во.

Зна­ки, одна­ко, дала; очам мате­рин­ским зна­ко­мый,

Пав­ший в том месте в свя­той водо­ем поя­сок Пер­се­фо­ны

Мол­ча богине она на поверх­но­сти вод пока­за­ла. ...

Там-то, когда я тек­ла под зем­лею стрем­ни­ной сти­гий­ской,

Я Про­зер­пи­ну твою лице­зре­ла сво­и­ми гла­за­ми.

Так же печаль­на она, с таким же испу­ган­ным ликом,

Но — госуда­ры­ней там вели­кою тем­но­го цар­ства,

Но пре­ис­под­них царя могу­чею ста­ла супру­гой!”

Мать при этих сло­вах как камен­ной ста­ла и дол­го

Пора­же­на слов­но гро­мом была; когда же сме­ни­лось

Тяж­ким стра­да­ни­ем в ней бес­па­мят­ство тяж­кое, взмы­ла

На колес­ни­це в эфир. И с ликом, туча­ми скры­тым,

В него­до­ва­нье, вла­сы рас­пу­стив, пред Юпи­те­ром ста­ла.

“Вот я, Юпи­тер, при­шла молить тебя, — мол­ви­ла, — ради

Кро­ви моей и тво­ей. О, если ты мать не жале­ешь,

Дочь пусть тронет тебя! Да не будет твое попе­че­нье

Менее к ней отто­го, что была рож­де­на она мною.

Дочь я нашла нако­нец, кото­рую дол­го иска­ла.

Еже­ли толь­ко «най­ти» озна­ча­ет «утра­тить» иль если

Знать, где она, озна­ча­ет най­ти! Про­щу похи­ще­нье,

Лишь бы вер­нул он ее, затем, что гра­би­те­ля мужа

Дочь недо­стой­на твоя, — коль моей уже быть пере­ста­ла!”

Царь ей богов воз­ра­зил: “Для обо­их залог и забота

Наше с тобою дитя. Но еже­ли хочешь ты вещи

Пра­виль­ным име­нем звать, — то это ничуть не обида;

Наобо­рот, то — любовь. И зять нам такой не посты­ден.

Дай лишь согла­сье свое. Не каса­ясь ино­го, — нема­ло

Бра­том Юпи­те­ра быть! У него же и мно­го ино­го.

Жре­би­ем толь­ко сво­им меня он пони­же. Но если

Так их жаж­дешь раз­весть, да вер­нет­ся в эфир Про­зер­пи­на,

Но при усло­вье одном, чтоб там нико­гда не вку­ша­ла

Пищи: Пар­ка­ми так пред­у­смот­ре­но в веч­ных зако­нах”.

Мол­вил. И вывесть на свет Про­зер­пи­ну реши­ла Цере­ра.

Но вос­пре­пят­ст­во­вал рок. Неча­ян­но пост раз­ре­ши­ла

Дева: она, в про­сто­те, по под­зем­ным бро­дя вер­то­гра­дам,

С вет­ви кри­вой сорва­ла одно из гра­на­то­вых яблок

И из под­сох­шей коры семь выну­ла зерен и в губы

Выжа­ла: толь­ко один Аска­лаф ее видел при этом, —

Тот, про кого гово­рят, что его в дни оные Орф­на,

Меж­ду Аверн­ских сестер пре­ве­ли­кой извест­но­сти ним­фа,

В мрач­ных глу­би­нах пещер роди­ла сво­е­му Ахе­рон­ту.

Видел — и девы воз­врат погу­бил, жесто­кий, доно­сом. ...

И меж­ду бра­том сво­им и печаль­ной сест­рою посред­ник, —

Круг годо­вой разде­лил на две поло­ви­ны Юпи­тер."

В этой истории философских ответвлений столько, что в один пост не уместишь. Я остановлюсь на одном моменте. У Россетти есть на тему этого сюжета не только картина, но и сонет. И вот там есть следующие строки: "Я от себя самой отделена." Эти слова в моем понимании резонируют с мыслью, высказанной в совершенно другом произведении, а именно в богословском трактате катаров, где цитируется ветхозаветная книга пророка Варуха:

"Что это значит, Израиль, что ты находишься в земле врагов? Состарился ты в чужой земле, осквернился вместе с мертвыми, причислен к находящимся в аде, оставил источник премудрости."

Я вижу между этими двумя отрывками поразительное ситуационное сходство. В обоих случаях речь идёт об отпадении, полностью насильственном в первом случае, квази-добровольном во втором (не с исторической точки зрения, безусловно, так как с исторической все эти референсы к чужой земле имеют ввиду насильственное изгнание евреев в результате многочисленных войн за территории древнего Леванта). За этим следует попадание в мир мертвых (в случае Персефоны в прямом смысле, в случае книги Варуха в переносном, так как к миру мертвых приравнивается изгнание в чужие земли) и утрата асвязи с абсолютом. И, как следствие, старость, похожая на вечную зиму, но не как в Муми-Доле.

Меня поразило именно это сходство - идея о потерянности в чужом мире и старость в нем, присутствующая в обоих текстах, происходящих из разных мест и времён. Персефона, конечно, после Аида больше не Кора. Наверное, она тоже состарилась в чужой земле, и весенние краски сменились черно-белой палитрой зимы.

Возможно ли возващение из такого путешествия, или это будешь уже не ты?

Возможно ли не есть зернышки граната, или это рок, которому противиться бессмысленно в силу предопределения?

Как всегда, спасибо за внимание, рассуждения на эту и смежные темы приветствуются.