Универсальная кинология

Человек — венец творения. Собака — друг человека. А муж — это промежуточное звено: вроде уже и друг, но до венца пока не дотягивает.

Я поняла это во вторник, гуляя со своим мопсом Иннокентием. Мопс — животное философское. Он мало бегает, много дышит и считает своим долгом облаять каждый проезжающий самокат, после чего прячется за мою ногу.

Мы шли по аллее. Навстречу двигалась молодая мама с мальчиком лет пяти. Мальчик увидел Иннокентия. Иннокентий увидел мальчика. В их глазах читалось полное взаимопонимание двух существ, которые регулярно едят с пола то, что нельзя. Мальчик радостно рванул к мопсу. Мопс натянул поводок, хрипя, как лектор-астматик.

Никакого предварительного сговора у нас с мамой мальчика не было. Сработал инстинкт. Мы набрали в грудь воздуха и абсолютно синхронно, одной и той же ледяной интонацией выдали в пространство:— Иди рядом, пожалуйста!

Сработало пугающе идеально. Мопс тяжело сел на асфальт. Мальчик тоже присел, вжав голову в плечи. Мы разошлись, кивнув друг другу, как кинологи, остановившие стаю волков.

Этот случай не давал мне покоя. Зачем, думала я, женщины читают книги по семейной психологии? Зачем ищут компромиссы, выстраивают диалоги, если мать-природа уже всё унифицировала?

Вечером я посмотрела на мужа Аркадия. Он лежал на диване. Иннокентий лежал под диваном. Дышали они в унисон.Аркадий встал и крадучись пошел на кухню. После десяти вечера его тянет к холодильнику, как мотылька на лампочку, хотя врач строго запретил ему копченое. Я пошла следом. Рука мужа потянулась к палке сервелата.

Раньше я бы начала нудный монолог о холестерине, бляшках и раннем инфаркте. Аркадий бы огрызался. Вспыхнула бы ссора. Вместо этого я вспомнила, как мы отучали мопса таскать тапочки. Я выпрямила спину, посмотрела мужу в район переносицы и коротко, с металлом в голосе рявкнула:— Фу! Плюнь!

Аркадий вздрогнул. Колбаса выпала из его рук на стол. Он посмотрел на меня огромными, ничего не понимающими глазами.— Я же только понюхать... — виновато сказал венец творения.— Место! — непререкаемо скомандовала я, указывая пальцем в сторону гостиной.Муж, сутулясь, побрел к дивану. Я подошла, положила перед ним пульт от телевизора и миску с фисташками. Аркадий просиял. Рефлекс закрепился: подчинение приносит лакомство.

Через три дня я перевела на кинологический устав нашего семилетнего сына. Обычно сборы в школу сопровождались криками, слезами и поиском сменки по всей квартире. В среду он снова начал метаться по коридору, роняя вещи. Я не стала повышать голос. Я щелкнула пальцами перед его носом, привлекая внимание, и сказала:— Сидеть. Жди.

Ребенок рухнул на пуфик и замер, ожидая команды. Я спокойно надела на него шапку, сунула в руки рюкзак и скомандовала: «Гуляй!». Мы вышли на пятнадцать минут раньше. Иннокентий провожал нас взглядом, полным глубокого уважения. Он понял, что в стае наведен порядок.

К концу недели я стала замечать, что мир удивительно податлив, если не пытаться достучаться до разума, а обращаться напрямую к рефлексам.

Финальный тест состоялся в пятницу, на совещании у генерального директора Петра Ильича. Директор любил орать. Он распекал нас за падение продаж, багровел и размахивал руками. Справочник собаковода гласит: «Если на вас лает доминирующий кобель, не смотрите ему в глаза, не проявляйте страха, перебейте его агрессию уверенной командой».

Петр Ильич набрал в грудь воздуха, чтобы перейти на личности. Я резко встала, хлопнула ладонью по столу и громко сказала:— Голос!

В переговорной повисла звенящая тишина. Директор поперхнулся воздухом.— То есть, я хотела сказать... Вам слово, Петр Ильич, — добавила я уже спокойнее, но все той же строгой интонацией. — Ждем ваших четких указаний.

Директор моргнул. Агрессия сбилась. Он поправил галстук, сел на место и совершенно нормальным голосом начал диктовать план на месяц.

Завтра я иду в зоомагазин за кликером. Говорят, если щелкать им каждый раз, когда муж приносит зарплату, со временем он начнет приносить ее не только в срок, но и в зубах.