О результатах эксперимента

Вчера я сделал пост (вот тут https://author.today/post/956701), и читал комментарии под ним. Это было странно. Я задался вопросом о том, отвечает ли автор за то, что выпускает в мир, и получал ответы, в которых люди объясняли мне, почему они не отвечают ни за что.
Потом я вспомнил Платона, в частности диалог «Федр». Сократ рассказывает историю о египетском боге Тевте, который принёс людям письменность и думал, что дарует им память и мудрость. Царь Тамус ответил ему, что письменность даст людям забывчивость, потому что они перестанут упражнять память, и даст им лишь видимость мудрости, потому что они будут читать многое, не научившись ничему. Сократ в этом диалоге говорит о письменном слове как о сироте. Текст уходит от автора и больше не может ему помочь. Он не выбирает, кому попасть в руки, не может ответить на вопросы, не может защитить себя от неверного толкования. Он катится повсюду, попадая к тем, кому предназначен, и к тем, кому противопоказан.
Я вспоминал это и думал о том, что за двадцать четыре века ничего не изменилось. Текст по-прежнему сирота. Автор по-прежнему теряет контроль над тем, что написал, в тот самый момент, когда выпускает это в мир. И вопрос, который Платон оставляет открытым, звучит так  "Если ты знал, что текст - сирота, отвечаешь ли ты за то, что выпустил сироту в мир?".
Я вернулся к комментариям и увидел, что почти никто не отвечает на этот вопрос. Люди отвечали на другие вопросы. Они говорили о свободе творчества, цензуре, о том, что читатель сам виноват, что нельзя предугадать реакцию каждого, о том, что плашка 18+ снимает ответственность. Они говорили о чём угодно, кроме того, о чём я спрашивал.
Тогда я решил посчитать, для того, чтобы увидеть общую картину. Я взял сто восемьдесят восемь комментариев и отобрал те, в которых содержалась позиция. Таких оказалось около пятидесяти. Остальное было флудом.
Я разложил эти пятьдесят комментариев по трём группам.
В первой группе оказались те, кто признал, что автор отвечает за то, что выпускает. Таких было около 20%.  Они формулировали свою позицию осторожно, с оговорками и как будто бы не договаривая её  до конца. Эти авторы говорили, что внутренний фильтр должен быть, как нельзя лакировать действительность, о том, что текст может сработать.  Ответственность признавалась за посыл, эстетику  и выбор темы. И тут же ограничивалась. За последствия чтения тут автор не отвечает. Во второй группе оказались те, кто занял промежуточную позицию. Их было около четверти. Они признавались, что влияние есть, но отрицали ответственность за конкретный результат. Текст может сработать, говорили они, но они не виноваты, если сработал.
Это была самая честная позиция из трех. Но и она была неполной. Она признавала механизм и отказывалась от участия в нем. В третьей группе оказались те, кто отказался от ответственности категорически. Таких было больше половины. Они отвечали с раздражением, с иронией и с обидой. Они говорили, что читатель сам отвечает за свою жизнь, что автору не дано предугадать, как слово отзовется, что это говорит персонаж, что уязвимому читателю нужно к психологу, что я хочу все запретить, что роль личности переоценена, что влияние индивидуально, что их не посадят. Они говорили это разными словами, но смысл был один. Автор не отвечает ни за что.
Я смотрел на эти цифры и думал о том, что больше половины тех, кто пишет книги, в этом споре отказались от ответственности за то, что пишут. Они признали, что слово имеет вес, но не признали, что этот вес является их проблемой. Они перевели ответственность на читателя, на семью, школу, общество, государство, платформу, на кого угодно, кроме себя.
Поэтому я стал искать язык, на котором можно описать то, что я увидел. И нашёл его у тех, кто писал об этике ответственности задолго до того, как появился интернет и авторские платформы.
Аристотель в «Никомаховой этике» разбирает произвольность и непроизвольность поступка. Поступок, совершённый по незнанию, может быть непроизвольным. Но есть случай, когда незнание само является виной. Когда человек должен был знать, когда он мог знать. Это ключевой ход. Автор не всегда может предугадать конкретного читателя. Но он может знать, что читатели бывают разные. Что среди них есть уязвимые. Что слово имеет вес. Это знание доступно. Значит, незнание уже не является оправданием. Аристотель говорил, что процессы творчества находятся под влиянием накопленного жизненного опыта и привычных практик. Характер творца не существует отдельно от творения. Они связаны.
Я думал об этом и вспоминал комментарии, в которых люди писали, что они просто пишут, а как это используют, не их дело. Они не знали, что Аристотель уже ответил на это. Незнание того, что ты мог знать, является виной. Ты мог знать, что твой текст попадёт к подростку. Ты мог знать, что твой текст попадёт к человеку на краю. Ты мог знать, что твой текст станет последней каплей. Ты мог знать, что такие люди существуют. Ты знал это. И всё равно написал то, что написал.
Макс Вебер в работе «Политика как призвание и профессия» различил этику убеждения и этику ответственности. Этика убеждения говорит о том, что я следую своим принципам, а последствия не моё дело. Так поступает тот, кто говорит, что он просто пишет. Этика ответственности говорит о том, что я отвечаю за то, что делаю, включая последствия. Так поступает тот, кто понимает, что текст является действием, а действие имеет цену.
Вебер говорил, что нельзя выдавать первую за вторую. Нельзя пользоваться свободой убеждения и требовать уважения, положенного ответственности. Больше половины комментаторов выбрали этику убеждения. И обиделись, когда им указали на отсутствие ответственности.
В комментариях большинство говорило о свободе, цензуре, читателе. Никто не сказал "я не хочу отвечать за последствия, потому что это тяжело". Все говорили  "Это не моя ответственность, потому что это ответственность читателя".
Михаил Бахтин в ранней работе «К философии поступка» написал фразу, которую стоит вырезать и повесить над столом каждому автору. Он написал "За то, что я пережил и понял в искусстве, я должен отвечать своей жизнью, чтобы всё пережитое и понятое не осталось бездейственным в ней". И дальше он говорит то, ради чего я вообще пишу этот текст. Он говорит, что у человека нет алиби в бытии. Соблазн спрятаться за теоретический принцип, эстетический идеал или некое большее целое является соблазном алиби. Это попытка оказаться не в своём поступке и не в своей ответственности.
Я читал это и понимал, что Бахтин назвал вещи своими именами. Это говорит персонаж. Алиби. Так жанр требует. Это тоже алиби. Читатель сам виноват. Снова алиби. Вы хотите всё запретить. Опять алиби.
Бахтин говорит, что каждый из нас не имеет алиби. Каждый отвечает за свой уникальный поступок. Написание текста является поступком. Выпуск его в мир является поступком. Автор не может оказаться вне его.
Я думал о том, что в комментариях большинство говорили о свободе, цензуре, читателе. Никто не сказал "я не хочу быть здесь, в своём поступке, в своей ответственности". Большинство говорило "Это не моя проблема, это проблема читателя".
Ганс Йонас в «Принципе ответственности» сказал, что технологическая эпоха создала новую этику. Потому что последствия стали необратимыми и глобальными. И старый императив, который требовал поступать так, чтобы твой поступок мог стать всеобщим законом, больше не работает. Нужен новый императив. Действуй так, чтобы последствия твоих действий были совместимы с продолжением подлинно человеческой жизни.
Йонас писал об инженерах и учёных. Но автор тоже является творцом. Его продукт уходит в мир и живёт своей жизнью. И он, как инженер, знает механизм. Слово влияет. "Я не знал" не работает. Ты знал, что слово влияет. Ты знал, что текст может сработать. Ты знал, что читатель может быть уязвимым. Ты знал это и всё равно написал то, что написал.
Я думал о том, что в комментариях большинство говорило о вероятности, о вариативности, о том, что нельзя предугадать. Никто не говорил о том, что последствия необратимы. Никто не говорил о том, что если текст сработал, то отменить это уже нельзя. Никто не говорил о том, что автор, как инженер, знает механизм.
Жан-Поль Сартр в работе «Что такое литература?» и в лекции «Ответственность писателя» не оставил лазеек. Писать означает обращаться к читателю. Это интенциональный акт. Ты пишешь кому-то. И ты отвечаешь и за акт, и за адресата. Сартр считал, что авторы, которые не написали ни строчки, чтобы предотвратить катастрофу, несут за неё ответственность. Молчание является выбором. Неучастие является соучастием.
Я читал это и думал о том, что в комментариях большинство говорило о свободе, творчестве, самовыражении. Никто не говорил о том, что писать означает обращаться. Никто не говорил о том, что молчание является выбором. Никто не говорил о том, что неучастие является соучастием.
Мишель Фуко в лекции «Что такое автор?» сказал вещь, которая многих обезоруживает. Фигура автора как ответственного лица является историческим конструктом. Она появилась тогда, когда тексты начали присваивать и когда за них начали наказывать. Отсюда многие делают вывод, что раз конструкт, то можно отменить. Но Фуко говорит другое. Конструкт является механизмом, который работает. Автора вызывают к ответу, когда произведение нарушает правила дискурса. Это происходит независимо от того, признаёт автор ответственность или нет. Отказ от ответственности не отменяет её. Он перекладывает её на других.
Я думал о том, что в комментариях большинство говорило о морали, этике, о совести. Никто не говорил о том, что ответственность является социальным механизмом, который работает независимо от того, признаёшь ты его или нет.
Шон Бёрк в книге «Этика письма: авторство и наследие у Платона и Ницше» задал вопрос, который стоит над всей этой веткой -  "Какую ответственность несёт автор за своё наследие?". Свидетельствуют ли катастрофические прочтения авторов об авторской безответственности. Он анализирует, как тексты Платона и Ницше использовались для оправдания тоталитарных режимов. И предлагает этику дискурсивного сдерживания. Идею договора между автором и читателем. Автор не может контролировать всё. Но он может и должен задавать рамки, в которых его текст будет прочитан.
Я читал это и думал о том, что в комментариях большинство говорило о моменте, реакции, о конкретном читателе. Никто не говорил о том, что текст живёт дольше автора. Никто не говорил о том, что катастрофические прочтения являются не случайностью, а следствием. Никто не говорил о том, что автор может задавать рамки.
Я прочитал комментарии снова.  Больше половины тех, кто пишет книги, отказались от ответственности за то, что пишут. Они признали, что слово имеет вес, но не признали, что этот вес является их проблемой. Они перевели ответственность на читателя, на семью, школу, общество, государство, платформу, на кого угодно, кроме себя.
Я думал о том, что ответственность распределена. Автор является одной из сторон. Отказ от своей доли не является свободой. Отказ от своей доли является бегством. Бахтин назвал это отсутствием алиби.  Вебер назвал это подменой этики ответственности этикой убеждения. Фуко назвал это иллюзией, что механизм можно отменить, если его не признавать. Бёрк назвал это отказом от этики письма. Я называю это инфантилизмом, замаскированным под свободу творчества.
Я думал о том, что можно продолжать говорить, что это не мои проблемы. Но текст уже ушёл. Он уже живёт. Он уже что-то делает с кем-то.
Я думал о том, что я сам являюсь автором. Я сам пишу тексты. Я сам выпускаю их в мир. Я сам несу ответственность за то, что делаю. И я задал себе три вопроса: "Что я сделал привлекательным?",  "Где я умолчал о цене?",  "Какой язык я дал тому, кто искал оправдание?". Ответ на эти вопросы является началом этики. Я не знаю ответов. Я знаю, что вопросы правильные. И я знаю, что их нужно задавать. Я знаю, что их нужно задавать себе, а не другим.
Я думал о том, что авторское сообщество в этом споре показало себя. Оно показало, что больше половины его активных участников не признают ответственности за своё творчество. Они признают влияние, но отрицают ответственность. Они признают механизм, но отказываются от участия в нём. Они признают, что слово имеет вес, но не признают, что этот вес является их проблемой.
Я думал о том, что можно было бы написать это иначе. Можно было бы написать это с иронией, с сарказмом, с обвинением. Можно было бы написать это так, чтобы те, кто отказался от ответственности, взъярились и начали защищаться. Можно было бы написать это так, чтобы они узнали себя и обиделись. Но я не хочу этого. Я хочу, чтобы они задумались. Я хочу, чтобы они задали себе те же три вопроса. Я хочу, чтобы они признали, что текст является действием, а действие имеет цену.
Я думал о том, что все перечисленные в этом блоге классики были правы. И я думал о том, что в комментариях никто не произнёс этих имён. Никто не сказал "Платон предупреждал", "Аристотель объяснил",  "Вебер различил". Никто не сказал "мы знали это двадцать четыре века". Никто не сказал "мы знали это всегда".
Я думал о том, что это является самым печальным. Не то, что люди отказываются от ответственности. А то, что они отказываются от ответственности, имея за спиной две с половиной тысячи лет философии, которая объяснила им, почему это неправильно. Они отказываются от ответственности  по выбору, а не по незнанию.
Я думал о том, что сам являюсь частью этого сообщества. Я сам пишу тексты. Я сам выпускаю их в мир. Я сам несу ответственность за то, что делаю. Я не лучше и не хуже тех, кто отказался. Я просто задаю вопросы и ищу ответы.
Я думал о том, что ответственность является не наказанием, а признанием того, что ты являешься частью мира. Признанием того, что твои действия имеют последствия. Признанием того, что ты не один, что ты связан с другими. Это, по моему мнению, является этикой.
Я думал о том, что текст, который я пишу сейчас, тоже является текстом. Он тоже уйдёт в мир. Он тоже попадёт к кому-то. Он тоже что-то сделает с кем-то. Я не знаю, с кем. Я не знаю, что. Я не знаю, когда. Но я знаю, что это произойдёт. Я знаю, что я отвечаю за это. Я знаю, что я не могу сказать, что это не мои проблемы.
Это является началом этики.