Зеленый луч

https://author.today/work/edit/chapter/6357009 Разделил на две части. Не выдержал. Дописал:

Я жил там в 1984. Не то чтобы жил — ночевал. Койка - раскладушка, спальный мешок, фонарь электрический, старая электроплитка, замызганный холодильник «Саратов 2». Чайник. Консервы. Буханка, которая к исходу третьего дня становилась твёрдой, как ахтерштевень. Всё — как у Конецкого, только без моря. Эллинг — не корабль. Но запах — похожий. И одиночество — похожее.

Внутри, на кильблоках — тяжёлых дубовых колодах, пропитанных машинным маслом — стояла яхта. Точнее, стояло то, что от яхты осталось, потому что яхта была разобрана до состояния философской проблемы: мачта снята и лежала вдоль стены на козлах, как скинутый хребет; гик — отдельной кучей; стаксель и генуа — свернуты в углу, как снятая с человека одежда, в которой он ещё недавно выходил в свет. Паруса пахли солью и невольничьим рынком — на них были написаны номера, как на заключённых.

Мачта — трёхраспорное алюминиевое веретено, когда-то гордо пронзавшее балтийский небосвод, — лежала на козлах, и был в этом что-то постыдное, как в обнажённой шпаге, которую забыли вложить в ножны. Краспицы торчали в стороны, как рёбра. На верхушке, там, где должна быть антенна, болтался обрывок стаксель-фала. Топмачта была чуть погнута — то ли от ветра, то ли от груза, то ли от жизни, которая, как известно, гнёт всё, до чего дотягивается.

Стоячий такелаж — вантовый и штаговый — был снят, свёрнут в кольца и висел на гвоздях, вбитых в стену эллинга. Талрепы — те самые винтовые, которыми на воде натягивают ванты до звона — были выкручены до предела и замотаны изолентой. На изоленте было написано маркером: «ЛБ» и «ПБ» — левый борт, правый борт.

Были видны её подводные части, которые на воде не увидишь никогда: фальшкиль — чугунная болванка весом в полтонны, висевшая внизу, как совесть, — облезла до голого чугуна; перо руля снято и приставлено к стене; дейдвудная труба, через которую проходит гребной вал, была замотана ветошью, потому что вода ушла, а отверстие осталось, и в нём гулял сквозняк.

Палуба — некогда белоснежный фиберглас — пожелтела. Леерное ограждение снято, и палуба была голой, как тюремный двор. Люки в форпик и кокпит задраены на барашки, но резина уплотнителей раскрошилась, и через щели внутрь корпуса набился снег, который не таял, потому что в эллинге было минус восемь и минус восемнадцать одновременно: минус восемь — по термометру, минус восемнадцать — по ощущению, которое испытывает человек, живущий один рядом со своей яхтой в феврале.

В носовом кубрике — на пайолах, настеленных поверх шпангоутов, — валялись бухты бельевого и ходового шкотов, бухты фалов, бухты оттяжек. Всё - из нейлона и дакрона, всё когда-то стоило больших денег, а теперь лежало, как свалявшиеся волосы русалки после недельного запоя. Вестовая помпа — ручная, «пионерка» — стояла в углу, и ручка её была замотана верёвкой, чтобы не потерялась, потому что ручка — единственная часть помпы, которую можно потерять, а без ручки помпа — просто кусок латуни с фразой «Made in Sweden» на корпусе.

Камбуз — спиртовая плитка на кардановом подвесе, который на качке держал пламя горизонтально, а в эллинге - держал его вертикально, потому что эллинг не качается, в этом весь ужас эллинга. Выдвижной ящик камбуза - выдвинут, и в нём : полпачки соли, жестянка для сахара с фарфоровой ручкой, штопор. Штопор заржавел, но не до конца — ржавчина остановилась там, где металл входил в пробку, которая осталась в штопоре, от вина, выпитого за закрытие прошлого навигационного сезона.

В кормовом отсеке, за двигателем — морской «Вольвой» ста восьмидесяти лошадиных сил, которая зимой становится не двигателем, а просто тяжёлым предметом, занимающим полезный объём, — стояла канистра с соляркой. На канистре было написано: «Не пить».

Бак под носовой койкой был пуст, потому что воду слили на берегование. Вода слилась, а накипь - осталась, и накипь эта была единственным, что в эллинге ещё помнило море — потому что она образовалась от морской воды, а морская вода, в отличие от солярки и спирта, не выветривается, она превращается в белую корку на стенках бака, и эта корка — единственный морской документ, который не нужно переоформлять.

Эллинг не отапливался. Свет — одна лампочка под потолком, проводка к ней шла по фермам, как по реям. Когда дверь эллинга открывалась — а она открывалась редко, — в щель врывался ветер с залива, и мачта, лежавшая на козлах, слегка вибрировала, потому что алюминий всегда помнит ветер, даже лёжа.

Яхта на кильблоках не живёт и не умирает — она существует в состоянии, которое у тибетских монахов называется бардо, а у яхтсменов - «зимнее хранение». Разница заключается в том, что из бардо, по учению, есть выход, а из зимнего хранения — только весна, и весна в Питере приходит, как зелёный луч: все о ней говорят, никто её не видел, но каждой весной спускает яхту на воду, и в этом спуске — весь миф.

В те годы я был молод и идеалистичен. Тридцать лет. Читал Верна. «Зелёный луч». Книгу — не помню, откуда взял. Может, из библиотеки яхт-клуба, из тех полок, где стояли Жюль Верн, Стивенсон, Конрад и Конецкий — вперемешку, без каталога, потому что библиотекарша всё равно никого не пускала. А я - взял. И читал — ночами. При свете фонаря, в спальном мешке, с старым корпусом яхты рядом — голым, ободранным, как собака после драки.

Верн — странное чтение для эллинга в восемьдесят четвёртом. Верн — это XIX век, Шотландия, меловые скалы, овцы, туман. В эллинге — тоже туман, но не шотландский, а невский, сырый, пахнущий мазутом и тиной. И овец нет. И скал нет. Есть только яхта, раскладушка, фонарь и Жюль Верн.

Легенда обещала зелёный луч, а дала героине - мужа. Николаю дала — сумасбродную девчонку, у которой «рот длинен, зубки кривы» и которая «ликует и смеётся, охваченная счастьем бытия». Переводя на язык коммерции: вместо оптического чуда тебе подсовывают "лягушонка в худой рубашонке". С точки зрения мифологии — грубая подмена товара: ты заказывал изумрудный проблеск на горизонте, а тебе - ребёнок, который ещё не в курсе, что «сосуд он, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде» (Заболоцкий, «Некрасивая девочка», 1955). С точки зрения жизни — единственная сделка, которую стоит заключить.

Жюль Верн, «Зелёный луч» (роман, 1882). Ключевая цитата — ради которой стоит прочитать всю книгу:

«Мы с тобой так и не видели этого луча», — заметил Оливер. — Зато мы увидели кое-что получше, — тихо произнесла Елена. — Мы увидели счастье, которое, по словам легенды, может дать только этот луч. Если мы нашли это счастье, дорогой мой, то будем им довольны и предоставим искать «зелёный луч» тем, кто счастья ещё не видал.

Не помню, чтобы я тогда понял эту книгу. По-настоящему. Я понимал сюжет — девочка ищет зелёный луч, потому что легенда говорит: увидишь — узнаешь тайну сердец. Понимал, что романтическая погоня за оптическим эффектом — метафора. Но какую именно — не доходило. Я был молод. Молодость — это когда читаешь «Зелёный луч» и думаешь о зелёном луче. Не о человеке. Не о сердце. О луче.

А ночами, когда фонарь мигал, я смотрел на щель сверху в воротах эллинга. Сквозь щель — полоска неба. Иногда — звезда. Иногда — ничего. И я думал: вот бы увидеть. Зелёный луч. Где? Зачем? Непонятно. Но — увидеть. Потому что если увидишь — узнаешь. Что — узнаешь? А вот это — непонятно. Но «узнаешь» - звучало обещанием, и обещание было - важнее смысла.

В эллинге бывают минуты, когда тишина становится такой плотной, что слышно, как растёт ржавчина на болтах. В такие минуты я закрывал книгу, клал на грудь, смотрел в потолок — и фантазировал. Фантазировал о том, как яхта спущена на воду, мачта стоит, парус поставлен, и я — иду. Куда? Неважно. Иду. Ветер — в лицо, киль — ровно, вода — живая. И где-то там, на горизонте, — зелёная вспышка. Которую я увижу. Обязательно увижу.

Я не знал тогда, что «Зелёный луч» — это не про луч. Не про зелёное. Не про оптику. Я думал — про чудо. А чудо, если искать его по-настоящему, обязательно найдётся. Так мне казалось. В восемьдесят четвёртом. В эллинге. С Верном на груди и яхтой рядом.

А потом я засыпал. И снились мне — не зелёные лучи, а почему-то — шотландские горы. Туман. Дорога. И кто-то идёт по дороге — кто, я не видел. Только силуэт. И я шёл за ним. И - не догонял. И не знал — куда. Но шёл. Потому что дорога - была. А если дорога есть — значит, куда-то тебя выведет.

И мечта о зелёном луче, которого я никогда не видел, но в который верил. Как верят в вещи, которых не понимают, но чувствуют, что где-то там, за горизонтом, за щелью в воротах эллинга, за полоской неба — что-то есть. Что-то зелёное, мерцающее, настоящее.