А вы за кого будете? За Лихачева или за Луначарского?

Память и знание прошлого наполняют мир, делают его интересным, значительным, одухотворённым. Если вы не видите за окружающим вас миром его прошлого, он для вас пуст. Вам скучно, вам тоскливо, и вы, в конечном счете, одиноки…

Память — одно из важнейших свойств бытия, любого бытия. Путём памяти накапливается добрый опыт, образуется традиция, создаются бытовые навыки, семейные навыки, трудовые навыки, общественные институты… Память противостоит уничтожающей силе времени. Это свойство памяти чрезвычайно важно. Но благодаря памяти прошедшее входит в настоящее, а будущее как бы предугадывается настоящим, соединённым с прошедшим. Память — преодоление времени, преодоление смерти. В этом величайшее нравственное значение памяти. "Беспамятный" — это прежде всего человек неблагодарный, безответственный, а следовательно, и неспособный на добрые, бескорыстные поступки.

Мы не только должны знать историю всего, что нас окружает, начиная с нашей семьи, продолжая селом или городом и кончая страной и миром, но и хранить эту историю, эту безмерную глубину окружающего.

Память — наше богатство. – Д.С. Лихачев

А вот, чего требовал (и чего на время добился) другой до сих пор наставник несчастных наших умов нарком просвещения А. В. Луначарский: история в правильно поставленной школе не нужна в принципе, так как она делает людей «рабами порочного прошлого» и учит «шовинистскому псевдопатриотизму».

Очевидно, это противоречие объясняется борьбой двух мышлений, произраставших на одной и той же русской почве.

Как я отметил в последней главе своей новой книги "Русские люди и мысли от Рюрика до Николая II", историков неизменно удивляет, что русская революция, произошла в стране, давшей миру Толстого и Достоевского, Менделеева и Сикорского, братьев Милютиных, Станиславского, Рериха…

Но удивляться тут нечему. Цельность аттрактора (общества, понятого как совокупность мыслей) зависит нет от развитости его отдельных функций, не от гениальности отдельных ученых, мудрости некоторых администраторов, ловкости известных коммерсантов, а от их способности сотрудничать между собой.

В России задолго до революционного взрыва с единством возникли большие проблемы. 

18 (30) декабря 1861 года Николай Милютин, находившийся в Риме, поделился в письме к брату Дмитрию беспокойством по поводу болезни в русском организме:

«Последние известия из России, особенно при их отрывочности, неясности и неточности, не могли не расстроить тот душевный мир, которым без того я наслаждался бы здесь в такой полноте и невозмутимости Брожение у вас сильное, сильнее, чем следовало ожидать; но признаюсь, опасности я еще не вижу нигде, разве в одной только неразумности будущих правительственных действий. Революционные замашки были бы просто смешны, если б не обнаруживали в обществе глубокого пренебрежения к моральной силе правительства. Две характеристические черты обрисовывают, как мне кажется, нашу русскую оппозицию, охватившую, по-видимому, всё общество: во-первых, наружу выходят только крайние мнения (по аналогии можно, пожалуй, употребить французские выражения: extreme droite и extreme gauche – крайне правые и крайне левые – Пер. с фр.); во-вторых, либеральные стремления не получили еще определенных образов: всё это слишком обще, смутно, шатко и исполнено противоречий. Такая оппозиция бессильна в смысле положительном; но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно. Чтобы отвратить это, необходимо создать мнение или, пожалуй, партию серединную (говоря парламентским языком – le centre), которой у нас нет... Пример Польши, кажется, слишком ясно показал, каково положение правительства, даже располагающего всею материальной силой, когда в стране истребились все следы правительственной партии, некогда существовавшей и, следовательно, возможной (при Екатерине и даже при Александре была в Польше русская партия)». [35; С. 203 – 204]

Ведущий русский политик, тоскующий по русской партии уже в 1861 году, за полвека до революции, после осуществленной им успешной реформы (отмены крепостного права) – крупнейшего в истории усилия русского ума, это ли не симптом болезни, проникшей глубже классовых или иных социальных отношений, и разрушающей уже основу народа – его представление о себе как о народе?