Вельвы

Вельвы – невероятно могущественные маги, и в их руках даже сама смерть становилась не концом, а лишь паузой. Говорили, что они способны воссоздать умершего человека, но, к несчастью, почти всегда это была лишь пустая оболочка без души. Аристократ назвал бы такое существо манекеном – холодным подобием, лишенным искры. Обыватель же предпочёл бы куда более грубое слово: мешок. Для одних эти пустые оболочки были отчаянной попыткой удержать близкого ещё хоть немного на этом свете – и неважно, сколько золота придётся высыпать на алтарь. Для других же это был мешок с костями, неспособный мыслить, чувствовать и узнавать тех, кто когда‑то был родным.

 Теперь, когда ты знаешь, во что верят люди, позволь поведать историю одной семьи, которой судьба уготовила трагедию, а гордость – худшую ошибку. Старшего сына нашли застреленным в собственной комнате: горничная вошла с утренним чаем, сделала шаг, увидела тень у окна, а потом – его. Лежащего неподвижно, с лицом, уже успевшим стать чужим. 

Вместо того чтобы послать за городовым, вместо криков, слез и поисков убийцы, отец поступил иначе. Он велел никому не говорить ни слова, завернул тело сына в плотный шерстяной плащ и, опустошенным взглядом прожигая пустоту перед собой, сообщил домашним, что уезжает с сыном по делам. Никто не посмел спорить: в этом доме слово отца было законом, а горе – вещью слишком личной, чтобы выносить его на всеобщее обозрение.

Он преодолел множество километров, не замечая ни холода, ни усталости, ни взглядов попутчиков. Дороги становились всё уже, воздух – реже, а тишина – гуще. Наконец он добрался до гор, где жили вельвы. Их поселение пряталось в складках скал, не желая быть найденным: серые камни, низкие крыши, дым, уходящий прямо в облака.

 Вельвы встретили его со всеми почестями и вниманием, но в этом внимании не было тепла – холодное уважение к тому, кто решился переступить черту. Они забрали тело сына, а отца оставили ждать в просторной, но безжизненной комнате, где пахло сухой травой и пеплом. Он пытался убедить их, что должен быть рядом, что это его сын, его боль. Но вельвы лишь качали головами: тайна воскрешения должна оставаться тайной, несмотря ни на что. 

Но мы с вами подглядим за ними. 

Тело занесли в отдельную комнатушку, низкую и тесную, где даже воздух казался густым, пропитанным древними словами. Его раздели, обмыли ледяной водой, от которой на коже проступали синеватые узоры, и положили на пол, устланный ветками хвои. Смолистый запах смешался с чем‑то горьким, металлическим – запахом смерти, который не смывается ни водой, ни временем. 

Смотри внимательно: дальше начинается магия. 

Двое вельв встали вокруг тела, их длинные тени слились в одну, будто сама тьма решила принять участие в ритуале. Их голоса зазвучали как вибрация, от которой дрожали камни в стенах. И тут под телом вспыхнуло пламя – не обычное, теплое, а безжалостное, зеленовато‑синее, сотканное из самой пустоты. Оно опалило кожу, обнажая мышцы, внутренности, кости, и не останавливалось, пока не сожрало даже их, оставив лишь пепел, круживший в воздухе, как невесомые воспоминания.

 Пламя не гасло. Напротив, оно горело еще яростнее, и в его отсветах понемногу начал проступать силуэт нового тела. Он собирался из тонких ниточек света, тянувшихся от самого неба, пронизывая потолок, крышу, скалы – небо отдавало частицу себя, чтобы слепить эту иллюзию жизни. Ниточки сплетались, утолщались, обретали форму, и вскоре на полу снова лежал юноша. Но глаза его оставались пустыми, как два осколка темного стекла, в которых не было ни памяти, ни боли, ни любви.