"Не могу иначе. Я буду жить" - начало рассказа и арты

Дождь в Ирландии не просто вода — это холодные слёзы тех, кого больше нет. Он вымывал из земли кости моих братьев, но не мог смыть ту человечью заразу, что засела занозой в самом сердце — моём и этого острова.

Я смотрел в низину, где хижины разрослись, будто поганые грибы. Из дымоходов лениво полз густой дым. Там было тепло. Там пахло жареным мясом и уверенностью в завтрашнем дне. А здесь, в старой тисовой роще, ветер срывал алые ягоды, словно капли крови. Мои башмаки давно превратились в хлюпающие лохмотья, а куртка отяжелела так, будто я нёс на плечах всех убитых сородичей. Это моя земля. Каждая кочка, каждый ручей. О, как я ненавижу всех этих захватчиков. Но если я не согреюсь этой ночью, я сдохну. А желание выжить — это единственное, что остаётся лепрекону, когда люди отняли даже право на гнев.

Я спустился к окраине села. Мимо жертвенника пройти не удалось — нутро требовательно заурчало. Под бревенчатым, надо сказать, ухоженным навесом, защищавшим от непогоды, на плоской каменной плите покоился идол Праматери фейри. Она была вырезана из тиса, почерневшего от времени. В волосах Праматери угадывались маленькие рожки, из-под длинного подола виднелись оленьи копыта. Изящные пальцы бережно сжимали массивную чашу — в ней лежали дары: кувшин молока и ароматный пирог. Жалкая попытка людей умилостивить тех, кого они сами же извели несколько веков назад.

Ох-хо-хо, подаяние вместо добычи. Я жадно уплетал пирог, чувствуя на губах вкус их лицемерия. Они принесли это «лесным соседям», которых их же пращуры гнали волкодавами и пригвождали к земле железными крестами. Народ Книги пришёл с учением о всеобщей любви, и эта любовь оказалась такой горячей, что род фейри сгорел в ней дотла.

Теперь они нас боятся и чтят, потому что мы стали легендой. Удобно почитать того, кто не может плюнуть тебе в лицо. Правда, стоит им увидеть фейри живьём, как все их почести куда-то улетучиваются, сменяясь вилами и мотыгами. К счастью, такое случается нечасто. Теперь уж почти никогда.

Я перевязал волосы в хвост и поправил пряди, скрывая заострённые уши. Внутренний голос орал: беги! Спрячься в норе, подохни в одиночестве, но не заходи к ним! Или подопри дверь и подожги. Но всё это хуже смерти — мне до одури хотелось коснуться хотя бы тени той жизни, которую они у нас украли. Сдохнуть в одиночестве — значит не иметь даже свидетеля своей ненависти.

Я подошёл к тяжёлой, обитой кованым железом двери медового зала и замер. Оттуда доносился хохот, весёлая музыка и запах мёда — селяне праздновали весеннее равноденствие. Я толкнул дверь и вошёл. В лицо ударило теплом и хмельными голосами.

— Извини, — прошептал я в пустоту, обращаясь не то к убитым братьям, не то к самому себе. — Не могу иначе. Я буду жить. Даже так, среди этих выродков.

Облокотившись о бревенчатую стену, я издали наблюдал за шумной попойкой — медовый зал был добротным и просторным.

Когда с моей одежды на доски натекло чуть не целое озерцо, ко мне подошла рыжая курносая девчоночка. Веснушки облепили её лицо, как пчёлы — медвяный вереск. В волосах — лента цвета морской волны, а в глазах — добрая хитринка.

Текст: "На краю Земли, на краю судьбы"

Иллюстрации: GPT Image 2

Продолжение: https://author.today/work/657707