Книга которой нет

13 Легион

Глава 1 Forever 

Так без любви не биться сердцу,

И не гореть глазам огнём,

В объятьях жарких не согреться,

Когда не вместе, не вдвоём.

Песня шла по кругу четвёртый раз. Константин Морозов включил повтор ещё в Бронксе, на выезде с пирса, и с тех пор подпевал — громко, с чувством и на полтона ниже вокалиста.

Радан не возражал. Первые три раза.

— Ещё один куплет, — сказал он, не отворачиваясь от окна, — и я попрошу Эмму перепрошить тебе магнитолу. Будет играть только гимн и прогноз погоды.

— Эмма меня любит. Она не станет.

В правом ухе щёлкнуло.

— Эмма тебя терпит, — сообщил голос Эммы Макс, бодрый, как будто на Станции стоял полдень, а не первый час ночи. — Магнитолу я перепрошью за четыре минуты. За три, если без гимна.

— Ты подслушиваешь.

— Я на связи, Костя. Это называется «оперативное сопровождение», ты под этим расписывался. Дважды, потому что в первый раз расписался «Морозов-красавчик» и кадровик вернул бумагу.

Константин убавил звук, но выключать не стал. Песня ушла куда-то под приборную панель и зудела там вполголоса, как муха между оконными рамами.

Дорога петляла по Золотому берегу Лонг-Айленда, между каменными оградами старых поместий. Домов за оградами видно не было — только деревья, кованые ворота, почтовые ящики размером с собачью будку и изредка свет в окне где-то в глубине, за полмили от дороги. Потом чьи-то ворота с бронзовыми львами на столбах. Фонари кончились у последней заправки. Дальше светили только фары, и в них то и дело загорались глаза — кошка, собака, один раз лиса, которая не стала уходить с обочины и проводила машину долгим, неприятно разумным взглядом.

Радан опустил стекло на два пальца. Пахло мокрой листвой, солью — пролив был совсем рядом — и яблоками: сладкий, тяжёлый, с гнильцой запах старых садов, где падалицу давно никто не собирает.

Город остался позади, но не отпускал. Над западным краем неба висело его зарево — ровное, оранжевое, как над пожаром, который никто не собирается тушить. Даже отсюда, за тридцать миль, Нью-Йорк не давал ночи потемнеть до конца.

— Давай ещё раз, — сказал Радан. — С начала.

— С какого начала? — Эмма чем-то зашуршала, судя по звуку — пакетом орешков. — С того, какая я умница, или с того, где трупы?

— С трупов.

Шуршание прекратилось. Голос стал ровным, без улыбки.

— Три недели назад в канале Гованус, в Бруклине, нашли Итана Миллера. Двадцать лет, третий курс архитектурного в Пратте. Без телефона, без документов и без крови. Совсем без. Судмедэксперт написал «обескровливание неясного генеза» и ушёл на больничный — мы его понимаем. После Итана пропали ещё четверо. Все за последние десять дней, всем от восемнадцати до двадцати двух, и все в ту ночь, когда пропали, шли на вечеринку к одному и тому же человеку.

— Чейз Дрэгулеску, — сказал Константин.

— Чейз Дрэгулеску. Сто сорок тысяч подписчиков, закрытый канал, вечеринки по приглашениям. Красивый, как реклама зубной пасты. Я пролистала его профиль до самого первого поста. Ни одной фотографии при солнце. Ни одной, Радан. Я сначала решила — эстет.

— А потом?

— А потом посмотрела, на кого записан дом. Дом записан на траст, траст — на компанию в Делавэре, а та — на Тудора Дрэгулеску, тысяча восемьсот восемьдесят первого года рождения, уроженца Трансильвании. Владеет домом с пятьдесят восьмого. За сто сорок пять лет ни разу не был у врача. Я ему, честно говоря, завидую.

— Прадедушка, — сказал Константин.

— Лев думает, что не родственник.

Львом в команде звали Дмитрия Танина, самого старшего из них. Прозвище прилипло давно, и Дмитрий его не оспаривал — он вообще редко что-нибудь оспаривал вслух. Он просто потом оказывался прав.

— Два года назад, — продолжала Эмма, — Чейз Дрэгулеску был Чейзом Купером из Нью-Джерси, с онлайн-курсом про личный бренд и кредитом на айфон. Потом у него в профиле четыре месяца тишины, а после — новая фамилия, дом на Золотом берегу и сторис только по ночам. Лев говорит, его не родили. Его подобрали.

— Последняя пропавшая?

— Хлоя Беннетт. Девятнадцать. Журналистика в Колумбийском, второй курс. Пропала позавчера. Её мама написала в полицию, Чейзу в директ, в телеграм, в комментарии под каждым постом. Сорок три сообщения. Последние два Чейз удалил. — Эмма помолчала. — Её телефон в последний раз выходил в сеть из этого дома. Сегодня в четыре утра.

— Значит, может быть жива.

— Может.

Константин сбросил скорость. Ещё поворот — и фары упёрлись в длинную глухую ограду — старую, каменную, с тёмными потёками от дождей. Над оградой стояли ели. За елями светились окна второго этажа, и оттуда, даже сквозь закрытые стёкла машины, долетал бас.

— Танцуют, — сказал Константин.

— Танцуют. Эмма, что сказал Лев?

— Дмитрий передал дословно. — Эмма всегда передавала приказы от Дмитрия, а не от Льва, будто кличка была слишком домашней для официальной части. — «Задача: вывести гражданских, зачистить молодняк. Если проснётся старший — в бой не вступать, уходить, ждать группу. Старших такого возраста вдвоём не берут». Конец цитаты. Ещё он сказал: «Пусть Радан не геройствует». Но это, по-моему, не для протокола.

— Принято.

Константин покосился на него.

— Ты сейчас сказал «принято» тем же голосом, каким говоришь «посмотрим».

— Тебе показалось.

* * *

Константин загнал машину в съезд у соседних ворот, за которыми давно никто не жил, метров за двести от дома, и заглушил мотор. Песня оборвалась на полуслове.

Радан вышел первым. Холод сразу забрался под пальто. Он постоял, давая глазам привыкнуть к темноте, и поправил шпильку в волосах. Волосы у него были длинные, чёрные, собранные высоко на затылке, а шпилька — бронзовая, старая, с потёртой головкой. Константин за три года так и не узнал, откуда она. Однажды спросил. Радан ответил: «Подарили», — и по его лицу было ясно, что дальше этого слова дорога не идёт.

Лицо у Радана было узкое, скуластое, с прямыми тёмными бровями, и на нём почти никогда ничего не отражалось. Незнакомые люди рядом с ним почему-то начинали стоять ровнее. Константина это когда-то бесило. Потом он заметил, что и сам стоит ровнее, и бросил беситься — толку не было.

Константин выбрался следом и потянулся так, что хрустнули плечи. Он был выше Радана на полголовы, черноволосый, в белой рубашке под кожаной курткой, и выглядел так, будто приехал не на задание, а на свидание. Это было не совсем неправдой: свидания у Константина случались в самых неподходящих местах. Глаза у него были жёлтые — не карие и не янтарные, а именно жёлтые, ровного цвета, без единой крапинки. Девушки спрашивали, линзы ли это. Константин отвечал, что нет, и вопросы обычно на этом заканчивались, а начиналось что-нибудь другое.

— Рубашку снимешь? — спросил Радан.

— Нет.

— Она за тысячу баксов. Ты сам говорил.

— Я говорил «за девятьсот». И нет. Я пойду через сад, вдруг там люди. Не собираюсь бегать по чужому саду голым, у меня принципы.

— У тебя рубашки, — сказала Эмма. — Пока что.

Константин сделал вид, что не услышал. Сунул руки в карманы, перешёл дорогу и шагнул в просвет между елями. Сухая хвоя лежала там толстым слоем, но ни одна иголка не хрустнула. Человек ростом под два метра так ходить не может. Константин мог, и это была первая примета. Второй были глаза. Третью лучше было не видеть до последнего.

— Скинула тебе приглашение, — сказала Эмма. — Купила у одного мальчика за пятьсот долларов и обещание не рассказывать маме, где он был в прошлую субботу. Ты Тайлер. Двадцать четыре года, крипта.

— Я не похож на Тайлера.

— Ты ни на кого не похож. Поэтому пойдёшь Тайлером.

У ворот, под камерой, стоял охранник — крупный, в чёрной куртке, с планшетом. Когда Радан подошёл, он поднял голову, и Радан увидел его глаза. Обычные карие глаза, чуть влажные. В них не было ни скуки, ни подозрения, ни интереса. Так смотрит человек, который давно спит и видит во сне, что стоит у ворот.

— Приглашение.

Радан показал телефон. Планшет пискнул.

— Тайлер, — прочитал охранник. — Добро пожаловать, Тайлер. Хозяин рад гостям.

И улыбнулся. Улыбка появилась на лице сама по себе, отдельно от глаз, и так же отдельно ушла.

— Видела? — тихо спросил Радан, когда за спиной щёлкнула калитка.

— Видела. — Орешков больше слышно не было. — Он под ними. Давно. У него на шее пластырь, справа.

— Вижу.

Дом стоял в глубине участка. Его строили в двадцатых, когда на Золотом берегу ещё закатывали вечеринки в духе Гэтсби, — для кого-то, кто мог позволить себе колонны, — и колонны остались: белые, толстые, с облупленными завитками наверху. Всё остальное перестроили. Второй этаж стал стеклянным, а по краю крыши тянулась розовая неоновая трубка, выгнутая в слово «forever». Под надписью, на балконе, курили двое. Музыка шла изнутри — плотная, без слов, такая, от которой начинают ныть зубы.

— «Forever», — сказала Эмма. — Он это серьёзно, на крыше? Это как если бы я повесила над Станцией табличку «Здесь живут волшебники».

— Ты повесила, — отозвался Константин откуда-то из сада. — В туалете на втором этаже.

— Это другое. Это юмор.

— Тут яблоневый сад, — сообщил Константин. — Всё в падалице. Если меня услышат, это не я, это яблоки.

* * *

Внутри было жарко. Пахло духами, пролитым шампанским и хлоркой — где-то рядом был бассейн. И ещё чем-то сладковатым, с привкусом металла. Радан узнал этот запах не сразу, а когда узнал, перестал чувствовать духи.

Гостей было человек сорок. Они танцевали в большом зале под старой хрустальной люстрой, вокруг которой кто-то намотал синие и розовые неоновые трубки, сидели на кожаных диванах вдоль стен, снимали друг друга на телефоны. Обычная вечеринка. Радан шёл через зал медленно, давая себя рассмотреть, и только на середине понял, что ему не нравится.

Все улыбались.

Смеялись немногие. А улыбались все — танцующие, сидящие, парень, который стоял лицом к стене и не двигался, девушка в углу, которая плакала. Она тоже улыбалась. Слёзы текли по улыбке и капали с подбородка на платье.

— Эмма.

— Вижу через твою камеру. — Пауза. — Мне это очень не нравится.

— Сколько здесь не наших?

— Дрон даёт тепловизор. Сорок один человек с нормальной температурой. И шестеро — с комнатной. Двое на балконе, двое в зале, одна у бассейна. Шестой в подвале. С ним внизу ещё двое тёплых, но холоднее, чем надо. А сам он почти совсем остыл. Даже для них это мало. Лежит и не шевелится.

— Спит.

— Будем надеяться.

Чейза Дрэгулеску Радан узнал сразу. Тот стоял у камина — настоящего, старого, обложенного зелёными изразцами — и снимал сторис. Белая толстовка, белые кроссовки, светлые волосы, уложенные так, чтобы казаться неуложенными. Он быстро говорил в телефон, вставляя английские слова через одно, и смеялся, показывая зубы. Зубы были ровные, белые и совершенно обычные.

Рядом с ним стоял парень с бритой головой и золотой цепочкой поверх футболки. Он тоже улыбался, но не так, как гости. Гости улыбались, как спящие. Этот — как человек, который знает, чем закончится вечер, и ему заранее весело.

Радан не стал к ним подходить. Он обогнул камин по дуге, кивнул кому-то незнакомому — тот, улыбаясь, кивнул в ответ — и вышел через арку туда, откуда пахло хлоркой.

Бассейн был под стеклянной крышей, длинный, подсвеченный снизу бирюзовым. По воде плавали чьи-то кроссовки — пара, носками в разные стороны. На шезлонге у дальнего края, завернувшись в плед, сидела девушка: тёмные волосы, острый подбородок, шарф на шее, хотя в галерее было душно. Она смотрела на воду и улыбалась.

На соседнем шезлонге лежала другая — в серебристом платье, на животе, болтая в воздухе босыми ногами, как школьница на пляже. Листала телефон. Когда Радан вошёл, она подняла голову.

— Ой, — сказала она. — Новенький.

— Тайлер.

— Ну конечно. — Она села, поджав под себя ноги. Глаза у неё были светло-серые, с крошечными зрачками, хотя в галерее стоял полумрак. — А я Кайли. Ты к кому?

Радан посмотрел на девушку в пледе.

— Хлоя, — позвал он негромко.

Ничего. Улыбка не дрогнула, глаза смотрели в воду.

— Она отдыхает, — сказала Кайли. — Она очень устала. Мы все немножко устали, у нас третий день праздник.

Радан присел на корточки перед шезлонгом, так, чтобы оказаться у Хлои перед глазами. Вблизи было видно, что губы у неё пересохли и потрескались, а из-под шарфа выглядывает край бинта.

— Хлоя, — сказал он. — Твоя мама написала тебе сорок три раза.

Что-то произошло — не с улыбкой, улыбка осталась, а с глазами. На долю секунды они собрались в точку, и в них появилось что-то очень маленькое и очень испуганное, как ребёнок, выглянувший из-за двери. Потом оно ушло.

Будь здесь Евгений Петлявин, подумал Радан, он ляпнул бы какую-нибудь глупость, и она бы проснулась.

Евгения здесь не было.

— Вот это ты зря, — сказала Кайли у него за спиной. Голос остался весёлым. — Мы маму не обсуждаем. Чейз не любит.

— Радан, — сказала Эмма. — Двое из зала идут к тебе. Быстро.

Чейз вошёл в галерею, не убирая телефона. Бритоголовый шёл за ним. Музыку в зале кто-то убавил, и стало слышно, как гудит фильтр бассейна.

— Тайлер, — сказал Чейз. Он оглядел Радана с головы до ног: пальто, волосы, шпильку, лицо. — Нет. Ты не Тайлер. Тайлера я знаю. Тайлер маленький и потеет. Ты кто?

— Я за ней, — Радан кивнул на Хлою. — И за двумя внизу.

Чейз перестал улыбаться. Без улыбки лицо у него оказалось совсем молодым и немного глупым.

— Ты из этих, — сказал он. — Со Станции. Дед говорил, что вы есть. Я думал, гонит.

— Дед правильно говорил.

— Трой, — сказал Чейз, не оборачиваясь. — Выведи гостя.

Трой двинулся. Кайли — одновременно с ним, с другой стороны и гораздо быстрее: Радан успел увидеть только, как с шезлонга исчезло серебристое платье.

Он не стал отступать. Поднял левую руку — невысоко, на уровень груди, ладонью вперёд, как поднимают руку, чтобы остановить машину, — и воздух перед ним загустел.

Щит каждый раз выглядел по-разному. Иногда — как дрожь над асфальтом в жару. Иногда — как старое бутылочное стекло с пузырьками внутри. Сегодня он лёг перед Раданом тусклой бронзой, от пола до потолка, и Кайли врезалась в него с разбега.

Звук был такой, будто в соседней комнате уронили колокол: низкий, гулкий, долгий. По воде в бассейне пошла рябь. Кайли отбросило назад, через шезлонг, спиной в колонну. На бронзе остались её ногти — длинные, серебряные, — и Радан увидел, что это накладные, а под ними были ещё одни, свои, тёмные и загнутые, и они тоже остались. Медленно, с тихим скрипом, всё это поползло по щиту вниз.

Удар он почувствовал зубами. Так было всегда: всё, что принимал щит, отзывалось в нём самом — не в мышцах, глубже, в костях, в корнях зубов, будто щит рос прямо из челюсти. Константин утверждал, что именно поэтому у Радана такое лицо.

Трой был медленнее, но тяжелее. Радан повернул щит ребром — бронза сузилась, стала похожа на приоткрытую навстречу дверь, — и Трой налетел на неё плечом. Колокол ударил второй раз. Радан проехал полметра по мокрой плитке, но устоял.

— Обнимите гостя, — сказал Чейз. Негромко. Просто сказал.

Музыка в зале оборвалась.

И гости пошли.

Они шли из зала через арку, все сразу, плотно, неторопливо, как идут к выходу после концерта. Девушка, которая плакала. Парень, который стоял лицом к стене. Охранник с планшетом. Кто-то держал бокал и не замечал, что тот наклонился и шампанское льётся на пол. Все улыбались и протягивали к Радану руки.

— Радан, — очень тихо сказала Эмма. — Их нельзя.

— Знаю.

Щит, который останавливает вампира, ломает человеку рёбра. Радан отступил к Хлое, встал перед её шезлонгом и свернул бронзу полукругом — не стеной, а низким куполом, по пояс, — накрыв себя и её. Первые ладони легли на щит снаружи. Пальцы, браслеты, чьё-то обручальное кольцо. Люди гладили бронзу и улыбались, но не давили, и от этого Радану было не по себе сильнее, чем если бы они ломились.

Трой ударил в купол кулаком. Колокол. Ещё раз. Кайли поднялась у колонны, посмотрела на свою изуродованную руку и перестала быть весёлой.

И тут со стороны сада, где стеклянная стена галереи выходила к яблоням, раздался звук — не звон, а тяжёлый, мокрый хруст, как будто кто-то медленно, одну за другой, ломал толстые ветки. Радан знал этот звук. Слышал его раз сорок и так и не привык.

Стекло выгнулось, пошло трещинами и рухнуло внутрь целым листом, и следом за ним в галерею шагнул Константин.

Вернее, то, что из Константина сейчас получалось.

Он менялся на ходу. Плечи раздались вдвое, и белая рубашка лопнула на спине по шву, от воротника до пояса. Чёрная шерсть ползла от затылка по шее, по рукам, выбиралась из-под манжет. Пальцы вытягивались и темнели, ногти загибались в когти. Лицо пока оставалось почти человеческим, только челюсть подалась вперёд, и зубам во рту стало тесно. Хруст шёл изнутри него — кость за костью.

— Минус девятьсот баксов, — сказала Эмма.

Радан посмотрел на него из-под купола.

— Господи, — сказал он. — Меня возбуждает, когда ты становишься таким волосатым.

Константин покачал головой — медленно, с достоинством, насколько хватало достоинства человеку, у которого прямо сейчас вытягивалось лицо.

— Я сделаю вид, что этого не слышал, — ответил он. Последнее слово вышло уже рыком.

Хрустнуло в последний раз, громче всего, — и посреди галереи стоял волк.

Он стоял на двух ногах. Ростом за два метра, сутулый, длиннорукий; пальцы почернели, но всё ещё помнили, что были пальцами. Шерсть тёмная, почти чёрная, на груди с проседью. Морда длинная, узкая. На плечах висели белые лоскуты — всё, что осталось от рубашки, — а на левом запястье чудом держалась манжета с запонкой, как браслет.

Глаза остались прежними. Жёлтые, ровного цвета, без крапинок. Это было единственное, что у Константина при превращении не менялось совсем, и Радан был за это благодарен: по глазам он всегда знал, кто перед ним.

Кайли оскалилась.

— Собака, — сказала она с отвращением. — Чейз, у них собака.

Волк закатил глаза. Радан не знал, что волки так умеют. Константин, судя по всему, узнал об этом недавно, и ему понравилось.

Дальше всё случилось очень быстро.

Трой бросился на волка, и это была ошибка, которую он, судя по лицу, понял уже в воздухе. Константин поймал его за горло одной лапой, развернулся всем корпусом и приложил о бортик бассейна. Плитка лопнула. Трой вывернулся — он был сильный, намного сильнее человека, — и тогда Константин наклонил голову и сомкнул челюсти у него на шее. Радан отвернулся. Не потому, что не мог смотреть: мог и видел вещи хуже. Просто Хлоя смотрела в ту сторону, и он хотел закрыть ей обзор хотя бы плечом.

Сверху что-то тяжело ухнуло — двое с балкона спрыгнули на стеклянную крышу галереи. Эмма успела сказать: «Сверху, двое», — и крыша не выдержала. Они рухнули прямо в бассейн, подняв волну, которая окатила Радану ботинки.

Константин встретил их у бортика. Красиво он не дрался никогда. В кино оборотни дерутся красиво, с прыжками и рёвом, — Константин дрался, как работник бойни под конец смены: экономно, быстро и без лишних движений. Первый так и не выбрался из воды. Второй выбрался, и больше ничего не успел.

Кайли не стала ждать своей очереди. Серебристое платье мелькнуло в арке и пропало.

Чейз стоял там же, где стоял, и снимал. Всё это время — снимал, держа телефон вертикально, как для сторис. Видимо, рефлекс. Когда второй из бассейна перестал шевелиться, Чейз опустил телефон, и лицо у него стало совсем детским.

Потом он побежал. Не к выходу — в глубь дома, туда, где за кухней была лестница вниз.

— Дед! — кричал он на бегу, и голос срывался, как у подростка. — Дед, вставай! Деда!

Радан опустил купол. Гости стояли вокруг, держа ладони в воздухе, там, где только что была бронза, и улыбались ему.

— Сколько до группы?

— Сорок минут, — сказала Эмма. — Лев поднял группу, но с острова до Лонг-Айленда быстрее не доедешь, даже ночью. Радан…

Голос у неё стал очень спокойным. За весь вечер Радану ничего не понравилось так мало.

— Шестой встал.

Свет погас.

Весь сразу: люстра, неон, бирюзовая подсветка бассейна, розовое «forever» на крыше. Фильтр захлебнулся и замолчал. Стало так тихо, что Радан услышал, как с бортика капает вода.

— Это не я, — сказала Эмма. — Радан, это не я. У них щиток в подвале.

Вокруг зашуршало. Гости — все до одного — садились на пол там, где стояли. Без звука, без вопросов, аккуратно, как садятся дети в детском саду, когда воспитательница хлопнет в ладоши. Чья-то рука соскользнула у Радана с плеча.

Волк рядом с ним глухо заворчал. Шерсть на загривке у него поднялась дыбом.

Из глубины дома, оттуда, где начиналась лестница вниз, донёсся голос. Старческий, сухой, хорошо поставленный — голос человека, который привык, что его слушают с первого слова.

— Чейз, — сказал голос. — Сколько раз я тебя просил. Не шуметь после полуночи.

Короткий звук — влажный, как будто наступили на что-то мягкое. Чейз закричал, и крик оборвался на середине.

Капала вода.

— Ну что ж, — сказал голос, уже ближе. По ступенькам зашлёпали шаги — медленные, босые. — Давайте посмотрим, кто у нас в гостях.