Почему же...

И всё понять не могу: отчего же вдруг я так читаю Андреева? Слог у него тягучий и вязкий, как карамель или тесто. Темы тяжёлые – всё про войну да про психику. И давят они на тебя, словно большие плоские камни, которые вроде и не раздавят, но вот уже не вдохнуть полной грудью, не развернуть плечо.

И, казалось бы, возьми что полегче – столько книжек в восточных обложках! Весёлых книжек и ярких. Но вот рука сама тянется к полке рядом с кроватью, и пальцы берут этот толстый томик в мягкой обложке. Обложка уже пошла вся волнами, потому как читаю я его отчего‑то всё время в ванной. Никак не найдётся другого случая: как придёшь домой, так голова – на подушку, и глаз уже буквы не различает. А если же не на подушку, то непременно чем‑то заняты руки – и уже не до шуршащих волнистых страниц.

И вот повторяется этот цикл из недели в неделю: ванна, пена, стакан – и Андреев. И тяжко на душе, и горько, и нужно бы взять одну из тех книжек в восточных обложках – весёлых и ярких. Но снова читаю я этот тягучий слог и тяжёлую эту мораль. И слова повести разливаются где‑то внутри, где‑то между осколков мыслей – тяжёлых, злых и печальных, – провалившихся через горло куда‑то за грудь. И обволакивают слова повести эти осколки, словно сырое тесто. И вот уже не так звонко бьются они друг о друга, уже меньше их граней колет и скребёт изнутри.

А потом выходишь из ванной, и мысли уже почти безобидные роятся и носятся бестолково, как овцы без пастушьей собаки. И кладёшь толстый томик на полку, где чуть в раскорячку стоят его мягкая обложка и дешёвые волнистые страницы, и знаешь, что на неделе снова возьмёшь не яркую книжку, а его.