Атлас за гелиопаузой (Рассказ)

Атлас за гелиопаузой

[Рассказ представление того, как может выглядеть мир.]

I

Шлюз челнока открылся с мягким шипением, и Мартин впервые ступил на палубу станции, которая не значилась ни в одном военном реестре как боевая единица, но зато значилась в реестре совсем другого рода — как пуританская обитель, затерянная за гелиопаузой, где-то в области туманности Оорта, там, где Солнце уже не солнце, а просто самая яркая звезда на чёрном бархате, и где человек, если он не занят делом, начинает слышать собственные мысли слишком отчётливо.

Он ожидал чего угодно. Он ожидал металлических коридоров, как на орбитальной стоянке флота США, где он проходил службу по контракту, где всё блестело, гудело и пахло горячей электроникой, там, где каждый квадратный метр был подписан, пронумерован и подчинён уставу, который толще Библии и скучнее телефонного справочника. Но его ожидания не оправдались. Вместо этого он увидел длинный переход, освещённый тёплым светом, который не резал глаза, и людей в простых серых комбинезонах. Фермеры шли не спеша, одетые в одинаковые комбинезоны они походили на братьев и сестер, кузенов и кузин. Здоровались насельники обители кивком и не спрашивали документы, потому что здесь, за гелиопаузой, документы были нужны ещё меньше, чем хорошие руки и чистая совесть.

Станция называлась Святилищем. Не базой, не форпостом, не станцией наблюдения, а именно Святилищем — храмом, построенным в честь удивительных форм жизни, которые никто не создавал по чертежам и никто не заносил в каталоги как собственность. Фермеры здесь заботились о космических амёбах. Они не доили их, не стригли и не отправляли на мясокомбинат, потому что мясокомбинат в вакууме — идея плохая, а вот заботиться о существах, которые родились из плазмы, дейтерия и древнего холода, где-то в полдень Вселенной, наблюдать за их поведением, — это, оказывается, занятие, которое может заполнить целую жизнь.

Мартин шёл по коридору и чувствовал, как из него понемногу вытекает военная собранность. Здесь никто не кричал. Здесь никто не отдавал приказы. Здесь даже воздух, казалось, был другим — не фильтрованным до стерильности, а чуть более тёплым, чуть более живым. И Мартин понял, что ему не хватало совсем немного, чтобы ощутить себя, как в своем собственном доме, ранчо в Техасе, где давно не делали ремонт, но зато всегда пекли хлеб.

Ему нужно было получить благословение. Так сказали в штабе, когда он поинтересовался, что происходит. Как оказалось комендант на станции при распределении не просто так поинтересовался: "Христианин?" А когда Мартин кивнул, поставил печать на пол документа: "Тебе понравится". Позже Мартин пришел к выводу, что так и появилось это самое распоряжение штаба. Так было записано в его назначении. И это было настолько странно, что он до последнего не верил, пока не увидел Святилище своими глазами.

II

Отца Джозефа он нашёл в зале прикормки.

Зал был огромным, но не давящим. Стеклянная стена отделяла тёплый человеческий отсек от холодной тьмы снаружи, и в этой тьме медленно, тяжело, величественно двигались амёбы. Они были не такими, как в школьном учебнике. Они были размером с грузовик, полупрозрачные, с мембранами, которые переливались, как масляные пятна на воде, и внутри у них что-то светилось — не ярко, а глубоко, будто в каждой амёбе горела маленькая, очень старая лампа.

Отец Джозеф стоял у пульта и разбрасывал песок. Просто песок. Серый, мелкий, почти как тот, что лежал на безвоздушных планетах, только этот песок был не мёртвым, а ритуальным. Металлические манипуляторы повторяли движения его рук, выпуская в сторону амёб розовое в подсветке станции облако дейтерия. Дейтерий — это не еда в привычном смысле, это тяжёлый изотоп водорода. Спокойно и терпеливо амёбы всасывали его через мембраны и он исчезал с невероятной скоростью, словно сладкая сахарная вата упала в воду.

Амёбы толкались. Медленно, но вполне ощутимо. Они прибывали и прибывали, как рыбы на праздник, как прихожане на утреннюю службу, как гости, которые знают, что их здесь ждут. В их движениях не было суеты. Была радость. Или что-то очень похожее на радость, если вообще можно говорить о радости у существ, которые никогда не имели лица.

Наконец отец Джозеф указал на одну из них. Словно гостем был на Мартин, а тот космический путник, кто оказался за стеклом. Она была крупнее остальных и двигалась спокойнее, будто знала, что ей не нужно никого догонять.

— А это Атлас, — засмеялся он. — Старый знакомый. Мы с ним познакомились, когда я ещё думал, что смогу убежать от людей, а оказалось, что от людей убежать можно, а от себя — нет.

Он обернулся. Улыбнулся. В его лице было что-то простое и очень усталое, как у человека, который давно нашёл своё место и не собирается его менять.

— А ты, значит, Мартин, — наконец обратился он к прибывшему. — Кадет космического флота. Сын морпеха. Прибыл за благословением.

III

Мартин кивнул. Он не спрашивал, откуда отец Джозеф знает его имя. В Святилище вообще многое происходило без лишних вопросов.

— Мой отец служил, — сказал Мартин. — Я тоже решил стать морпехом. Думал, буду как он. А потом пришло назначение в космос. Неожиданно. Я даже не успел понять, радоваться мне или нет.

Отец Джозеф медленно кивнул. Он взял горсть песка, посмотрел на него, будто вспоминал что-то далёкое, и ссыпал обратно.

— Я тоже когда-то думал, что служба — это единственный способ быть нужным, — он новь посмотрел на Амёб. — Потом понял, что нужным можно быть и здесь. На станции, где никто не стреляет. Где фермеры кормят амёб дейтерием. Где храм построен не для того, чтобы кто-то приходил и боялся, а для того, чтобы кто-то приходил и удивлялся. Удивление — это, знаешь ли, тоже форма молитвы. Иногда самая честная.

Он посмотрел на Атласа. Атлас медленно проплыл мимо стекла, и на мгновение его светлое тело отразилось в глазах отца Джозефа.

— Для меня это способ уединения, — сказал он тихо. — Не бегство. Уединение. Разница в том, что бегство — это когда ты уходишь от чего-то, а уединение — это когда ты приходишь к чему-то. Я пришёл сюда. К амёбам. К тишине. К людям, которые устали от шума. И к Богу, который, как выяснилось, неплохо разбирается в биологии.

Мартин хотел спросить больше. О том, как здесь оказался отец Джозеф. О том, почему Святилище построили именно за гелиопаузой. О том, кто платит за дейтерий и кто чинит манипуляторы. Но он не спросил. В Святилище вопросы имели свойство растворяться в воздухе, как облако дейтерия в холодной тьме.

Отец Джозеф подошёл ближе.

— Ты пришёл за благословением, — сказал он. — И ты его получишь. Но сначала запомни одну вещь. Ты не просто кадет. Ты не просто сын своего отца. Ты человек, который оказался в месте, где жизнь принимает формы, о которых не писали в уставе. Смотри на них. Учись у них. Они не спешат. Они не воюют. Они просто едят дейтерий и светятся. Иногда этого достаточно, чтобы понять, что Вселенная не такая уж и пустая.

IV

Он поднял руку. Ладонь у него была сухая, тёплая, как камень, который долго лежал на солнце.

— Мартин, сын мой, — торжественно произнёс отец Джозеф. — Пусть Господь благословит тебя в пути. Пусть звёзды не будут тебе стенами. Пусть там, где ты будешь, всегда найдётся хотя бы немного тепла. Пусть твой отец гордится тобой не потому, что ты стал морпехом, а потому, что ты остался человеком. И пусть Атлас помнит о тебе, — Подмигнул священник.

Атлас медленно повернулся. Или это только показалось. Но на мгновение Мартину стало легче. Не потому что благословение обладало каким-либо волшебным свойством. А потому что кто-то — старый священник, уставший от шума, но не от людей, — сказал ему вслух то, что он сам давно хотел услышать.

Он вышел из зала прикормки. За стеклом амёбы всё ещё толкались, принимая дейтерий, как прихожане принимают причастие. Атлас плыл среди них, большой и спокойный, и в его прозрачном теле светилась та самая маленькая, частица тепла.

Святилище продолжало жить. Фермеры кормили амёб. Отец Джозеф разбрасывал песок. Гелиопауза молчала. И где-то далеко, на орбитальной стоянке ждал челнок флота США, который должен был вернуть кадета Мартина обратно — к службе, к уставу, к людям, которые пока ещё не знали, или забыли, что за гелиопаузой есть место, где жизнь не торопится и где даже благословение пахнет дейтерием и старым песком.