Под полуденным солнцем, Или изгиб судьбы
Автор: МихалычПродолжаю извлекать из архива свои старые вещи выкладывать в "Миниатюрах о разном". Сегодня очередное повествование: https://author.today/work/652666
Полуденное солнце, казалось, пронзало своим лучом рану. Насквозь. Словно Гелиос мстил – и только ему ведомо за что. Может, умирающий гоплит, подобно некогда Одиссею, убил быков из титанова стада?
И за этот проступок, стоя средь безоблачного неба на застывшей в зените колеснице, сын Гипериона и Ирифессы острым жалом безжалостного луча бил в запекшуюся на боку кровь, стремясь, подобно Асклепию, разворотить рану, как разворотила бронзовую кирасу стрела обитавшего в этих чужих и враждебных горах кардуха.
Их, поди, ждать надо к вечеру. После заката. Сейчас небось наблюдают за ним, неподвижным и неудобно лежащем на спине, из своих горных убежищ, нависших над узкой каменистой, вперемешку с травой по краям, тропой.
Если он будет еще жив, то просто перережут горло тем самым ножом, коим разделывают баранов под свои гортанные крики.
Сил шевелиться не было. Совсем. Томившая пересохшее горло жажда и ноющая боль в боку делали все остальное – и как-то не так положенный камень под голову, заставлявший ныть шею, и набившуюся за губы пыль – почти не существующим.
Оно бы, конечно, плотно облегающий голову бронзовый коринфский шлем снять. Хоть какой-никакой ветерок потеребит давно нестриженую шевелюру. Но снимать не хотелось. Не из-за страха перед кардухской стрелой.
Напротив, пробьет лоб или выбьет глаз и тем самым положит конец медленному умиранию.
Нет, шлем представлялся частью мира, в который, как ему казалось, он уже не вернется. Никогда. Поэтому умереть лучше в нем, искусно выкованном на соседней улице родных Платей хромым и с детства знакомым кузнецом – любимцем Гефеста.
Как ни странно, но мысль, что он у порога царства мрачного Аида и уже превращается в тень не пугала. Скорее нахлынуло безразличие. Не осталось сил даже на осуждение бросивших его, раненого, товарищей.
Он, в общем-то, понимал их. Понимал не столько рассудком, сколько внутренним состоянием: сам поступил бы также. Наверное.
Без лошадей и даже мулов, без целебных мазей и вина, почти без провианта, им всем грозила опасность со стороны кардухов. А тащить еще и его. Это бы только замедлило движение. Они и так отстали от основных сил.
И без этих основных сил их маленькому отряду погибель. Так что лучше уж один сойдет в сумрак Эреба, нежели все сгинут в этих чужих и враждебных горах, так и не увидев оливковые рощи родной Эллады.
Мысли шевелились столь же лениво, как и мул на шумном городском базаре, что-то нашептывая, подобно гению чудного мудреца Сократа, виденного им однажды во время приезда в Афины.
Тогда он, еще совсем юноша, протиснулся сквозь толпу, чтобы послушать этого человека: некрасивого и плешивого, с каким-то – не как у всех – лбом, всклокоченной бородой, облаченного в потрепанный, давно требующий стирки, хитон. Да и еще и совершено босого.
Говорили, этот самый гений нашептывал Сократу разное, в том числе и предостерегал об опасностях.
Умирающего гений, может, тоже предостерегал от участия походе. Да он не послушал. И вот теперь этот самый гений, без спросу, рисовал в окутанном пеленой зноя и надвигающейся смерти воображении картины. Тусклыми красками.
В них все было вперемешку: и напоминавшие о детстве портики в гимнасии, и их последняя, почти выигранная, битва, закончившаяся гибелью Кира и крахом надежд на сокровища Вавилона, и варвары – хозяева здешних гор, которые при стрельбе из лука становятся левой ногой на нижнюю его часть. Немудрено, что такие – в два локтя – стрелы без труда пробивали кирасу.
Гоплиты эти стрелы не выбрасывали, а, снабдив ремнями, использовали как дротики – в самом деле: такому добру да пропадать. Пару таких было и у умирающего. Вот только толку в них теперь?
«Ну а вот, представь – зашептал ему внутренним голосом гений, – потащили бы тебя по этой тесной тропе. Все были бы как на ладони. И нынче не ты один, нет. Все бы, кто не был бы убит наповал, умирали бы, корчась и оглашая окрестности стонами средь этих камней».
Услужливый гений тотчас нарисовал перед его мысленным взором картину: корчащиеся в муках товарищи, не бросившие его, бедолагу, и вот теперь умирающие. Из-за него, получается.
«Быстрей бы уж Гелиос проезжал на своей колеснице», – подумал.
И представил оскаленное в улыбке и заросшее черной, завитой кольцами, бородой лицо в меховой, похожей на колпак, шапке, как у варваров-фригийцев, на которых насмотрелся в свое время.
«Короче, пытаясь спасти одного, погибли бы все», – гнул свое гений.
Ему, впрочем, скоро стало скучно с умирающим и он отлетел – может, в поисках тени. Хотя зачем бесплотному гению тень?
Так или иначе, но он оставил раненого один на один с жужжанием и стрекотанием вокруг. И еще оставил один на один с безоблачным небом на фоне покрытых кустарником отрогов кардухских гор. Умирать.
Видимо, потеря крови все-таки, слегка покружив голову, спихнула его в забытье. В нем он стоял во дворе собственного дома, у самого его порога, с которого на него смотрела Хестия. Словно в тумане. Как не всматривался, он все не мог разглядеть ее руки – держат ли они наследника или наследницу?
Они поженились за неделю до его ухода в Малую Азию, вместе с другими искателями счастья поверившими в баснословные богатства, обещанные им персидским царевичем Киром Младшим, коли они помогут скинуть, как он говорил, узурпатора Артаксерса.
Хестия была не из тех, кто в слезах бьется в историке, хватается за края туники мужа и истошными криками просит остаться. Она на решение мужа не ответила ничего. Вообще ничего.
С тех пор в походе его не покидало чувство вины. Правда он, как и остальные эллины, отправившиеся с Киром к стенам Вавилона, рассчитывал разбогатеть и утешал себя мыслью: «Вернусь, все утрясется».
Не вернется. Силуэт Хестии все больше покрывался туманом, наконец совсем исчез во мгле. «Кто-то иной теперь разделит с ней ложе», – подумал уже какими-то обрывками сознания.
В себя он пришел от ноющей боли в боку – значит, пока все еще жив; да еще почувствовал внимательный взгляд пары устремленных на него глаз.
Разлепил веки. Прямо перед ним, подле того самого места, где стрела кардуха пробила кирасу, склонившаяся широкая морда, чем-то напоминающая собачью, с круглыми ушами. Гиена. Подле ног еще одна. Учуяла кровь. Но добраться до нее не могла: пробитая кираса была прикрыта обтянутым бычьей кожей круглым деревянным асписом.
– Поторопились, я еще не падаль, – пробормотал сам себе под нос с усмешкой, сжав выполненную в виде птичьей головы рукоять выкованного из железа кописа – редкого у эллинов и оттого бывшего предметом зависти товарищей.
«Надо было ребятам отдать, а теперь вот достанется варварам», – подумал с запоздалым сожалением.
Гиена, кажется, поняла смысл сказанного и, нехотя развернувшись, убралась прочь. На время. Он не сомневался: вернется. На живых гиены редко нападают. Но после заката осмелеют и возможно кардуху не придется обагрять свой бронзовый нож кровью перерезанного гоплитского горла.
Откуда-то с севера подул ветерок. Прохладные сумерки быстро спускались на отроги чужих гор. На далеком и очень высоком небе стали, одна за другой, зажигаться звезды. Боль в боку внезапно ушла. И даже жажда ослабла. Говорят, так всегда случается пред смертью. Улыбнулся. Как никак полуденный зной остался в прошлом.
Зато с уходом зноя вернулся гений, произнесший смешанным с шипением шепотом: «Бросившие тебя, поди, в безопасности. На привале. Вино пьют из кожаных бурдюков, да козьим сыром закусывают».
Он ответил вслух:
– Нет у них вина. Воду они пьют на привале, если где родник или колодец нашли. Неотравленный. Да и сыр у них заканчивается. Так что завалявшимися на дне корзины лепешками закусывают. И то если остались.
Гений хотел сказать что-то еще, но не успел. Мягкий, едва слышимый топот лап по каменистой тропе возвестил о возвращении гиен. В сумраке они вели себя смелее. Одна бесцеремонно обнюхала бронзовые поножи на ноге, другая подошла и наклонилась к самому лицу.
Гоплит сжал совсем ослабевшей ладонью копис, но на последний удар сил уже не оставалось. Умирать от острых клыков гиены не хотелось, но значит таковы сплетенные безучастными к нему мойрами нити судьбы, над которыми не властны даже Зевс с Посейдоном.
Гоплит уставился на расшитый мириадами звезд ковер небесного свода – не самое плохое, что он последним увидит на земле. И приготовился к схождению в Эреб.
… Чья-то ладонь осторожно подняла его голову и студеная вода струйкой потекла в горло.
В сумраке он разглядел силуэт, аккуратно, но со знанием дела развязывающий кожаные ремни кирасы и столь же аккуратно снимающий ее. Резковатый запах сушеных трав и каких-то мазей. Флегонт. Его коренастую и невысокую фигуру в халкидском шлеме он без труда различил в ночи. Афинянин. Он слыл в их эномотии за знахаря. Вечно таскал в мешочках разные мази снадобья. Правда, накануне жаловался, что они у него кончились. Получается, нет?
– Поторопись, Флегонт, времени у нас совсем мало.
– Да, сейчас, быстро.
Первый, раздавшийся шепотом над головой голос, принадлежал Аяксу – земляку раненого. Да что земляку – почти соседу. Вообще Аякс – это прозвище. Такое же, как и у героя Троянской войны. Афинский же Аякс, сын кожевенника, был огромного – под два метра – роста, и неимоверной силы. Никто дальше него не мог метнуть ни диск, ни копье. Во владении мечом, правда, был не столь искусен. Но враги об этом часто не знали, избегая в бою встречи с гигантом.
Флегонт быстро и со знанием дела обработал рану, перевязав ее.
– Как там, Крайос? – шепотом спросил Аякс.
– Тихо.
Крайоса – светловолосого жителя Пирея – раненый не видел. Верно, его задача была наблюдать за отрогами гор. Любимец женщин, Крайос, пожалуй, был самым веселым в их отряде, к тому же отличным стрелком и лука.
Наверное, поэтому он сейчас находился в импровизированном и дозоре, и прикрытии. Понятно, что их маленький отряд сейчас как на ладони. И в случае нападения Крайос одного-двух кардухов уложит. Но остальные перебьют гоплитов.
И, тем не менее, за ним вернулись. Рискуя всем и с перспективой остаться на этой тропе, став пищей для хищников, причем остаться голыми – кардухи оберут их до нитки, позарившись и на доспехи, и на дорогое оружие.
Но вернулись. Почему? А Зевс их разбери. Раненый гоплит задал про себя этот вопрос гению. Но тот не ответил. Неудивительно: пойми этих людей.
И если они доберутся до Понта Эвксинского, то получат шанс на спасение. Оттуда ж до Эллады если и не рукой пожать, то все же ближе, нежели средь этих гор и безбрежных, пересекаемых Евфратом, пустынь.
И потом будут все четверо в старости, окруженные внуками и правнуками, перед потрескивающим поленьями очагом, долгими зимними вечерами вспоминать о том беспримерном походе. И причудливом изгибе судьбы. Слепой?
И еще Хестия – о ней раненый тоже думал. С надеждой, что дождется, даже не разбогатевшего. Хотя их путь еще не завершен.
Михалыч
8 – 19 мая 2022 года. Чкаловский.
Примечания
Повествование ведется от лица раненого гоплита из армии, в 401 году до Р.Х. под командованием Ксенофонта совершившей беспримерный поход – «марш десяти тысяч» – по вражеской территории Персидской державы, к тому же населенной дикими племенами, теми же кардухами.
Эллинов нанял претендовавшей на трон Персидской империи Кир Младший, стремившийся свергнуть своего брата Артаксеркса II.
В битве при Кунаксе Кир почти одержал победу, но в конце сражения погиб и соответственно греческому войску пришлось через враждебную территорию возвращаться на родину.
Ксенофонт позже описал поход в своем знаменитом «Анабазисе», который, если не ошибаюсь, проходят в военных училищах всего мира при изучении военной истории.
Сын титана Гипериона и Ирифессы Гелиос в древнегреческой мифологии олицетворял собой солнце.
Асклепий – в древнегреческой мифологии бог-врачеватель.
Эреб – в древнегреческой мифологии что-то вроде вечного мрака.
Аспис – большой овальный щит.
Копис – холодное оружие с лезвием на внутренней части клинка
Эномотия – небольшое подразделение в древнегреческой армии.