Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 1.

Туров Владимир Семенович

Родился я в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

У-у, если я начну с самого начала, это целый роман получится. Ну, хорошо… Но я бы хотел начать рассказ с моего деда. Это даже лучше.

 Под вечер в один из серых холодных дождливых дней 1839 года, вернувшись от соседских помещиков Почепского уезда Орловской губернии, крупецкой барин Козлов привёз на облучке своего тарантаса пятилетнего мальчонку, и распорядился поместить его в дворницкой. Сказал только, что зовут хлопца – Евтихом и что он будет ездить с его кучером на облучке. Так у помещика Козлова, неизвестно откуда появился мальчик, на долгие годы получивший прозвище Евтих Козлов. Это и был мой дед. Скорее всего, барин выиграл его у соседей в карты. Рос Евтихий среди помещичьей дворни на мужской половине, ночевал на нарах в общей комнате. Разъезжал на козлах барской коляски, но после женитьбы барского сына, повзрослевший Евтих был определён в кучера к молодой барыне. Она постоянно разъезжала по гостям, совершала прогулки и была вполне довольна своим бессловесным и покорным кучером, но при этом здоровым и сильным. Не было случая, чтобы дед не вытащил коляску барыни из трясины или колдобины. А по субботам барыня ездила за 67 километров в уездный городок Почеп на еженедельные дворянские балы. Подъезжая к 2-этажному зданию дворянского собрания в центре Почепа, Евтихий гордо расправлял плечи, расставлял в стороны руки с вожжами, заставляя гарцевать лошадей, с шиком подскакивая к парадному подъезду, где на высоком крыльце, в ожидании находились уже приехавшие баре. Они радостно встречали молодую, весёлую, красивую барыню из далёкой лесной захолустной деревни. После того как заливающуюся смехом барыню подхватывали элегантные помещики, Евтих также гордо отъезжал от подъезда. На каретном дворе распрягал лошадей, а сам уходил в небольшой, вросший в землю домик на другой улице. Там, в ожидании окончания бала несколько таких же кучеров, как Евтих, не употребляющих «дьявольского зелья» и не выносящего «сатанинского дыма» табака, всю ночь за чашкой чая с баранками коротали время в разговорах. А кучера, которым не был противен табачный дым и которые не прочь пропустить стопку горькой, прозванную «монополькой», отправлялись на всю ночь в кабак. Вот там уже «дым стоял коромыслом».За годы своей службы «на козлах» Евтихий уже точно знал, когда следует готовить экипаж, запрягать лошадей и подать карету к парадному выходу барыне. Её как всегда, весело провожало несколько помещиков. На их комплименты, барыня весело хохотала, и её громкий смех разливался на утренней заре.Тронуться нужно было также, с достоинством, и резво отъехать от парадного. По городу ехали быстро, намётом, и только выехав в поле, Евтихий давал лошадям отдохнуть. Также шагом въезжали в ещё тёмный на рассвете лес. Лошади сами шли бодро, чувствуя скорое возвращение домой.

К имению подъезжали, когда солнце уже стояло над горизонтом, и вся барская челядь выбегала встречать свою хозяйку. Открывалась дверца, откидывалась подножка и барыня, с двух сторон поддерживаемая дворовыми, гордо и важно сходила на землю, а Евтих, хлопнув вожжами, уезжал распрягать лошадей. Сразу же осматривал надёжность подков у лошадей и исправность коляски. Если нужно, то подшивал или ремонтировал сбрую.

Так прошли годы. В 1861 году из такой же поездки в Почеп барыня привезла Евтиху … жену. Выменяла там её на породистого щенка. «Барской милостью» «новобрачным» отвели ту маленькую лачужку, в которой Евтих развешивал сбрую для лошадей. Только пришлось сколотить узенький топчан. Так началась семейная жизнь моих деда с бабкой.

Прошло два года, и как-то по приезду на очередной бал в Почеп, оказалось, что хозяйка, у которой Евтих вместе с такими же непьющими кучерами коротали ночь, заболела, и её заведение было закрыто. Пришлось им пойти в кабак, где как их предупредили – «будет интересный разговор». А там какой-то незнакомый мужчина, выступил перед ними: «Вот вы задыхаетесь в дыму и на свои пятаки выклянчиваете стакан горилки, а закусываете рукавом. А там, через площадь, ваши бары шикуют, в роскоши жируют и пьют заморские вина под усладу музыкантов. И всё это за ваш счет! За вашу работу! Никто из вас никогда от своего барина не получил ни гроша! А знаете ли вы, что царь два года, как освободил вас от крепостничества, но баре скрывают это от вас! Два года, как вы уже свободные граждане, но помещики скрывают и не хотят отдавать вам землю…»

По дороге домой барыня по обыкновению мурлыкала какие-то песенки. Видимо настроение у неё было прекрасное. Когда совсем уж немного осталось до села Красное, дед не выдержал: «Барыня, можно спросить?» Она прервала мурлыкание: «Что тебе? Говори!» - «Вот я сегодня ночью был в кабаке, и там говорили, что царь два года как дал крепостным вольную. Правда ли это?» Барыня ничего не ответила, и всю оставшуюся дорогу молчала, а дед не осмелился ещё раз переспросить.

Когда подъехали к барскому дому, для встречи барыни как всегда собралось довольно много челяди. Верные слуги кинулись помогать ей сойти с кареты. С обеих сторон поддерживаемая лакеями барыня взошла на крыльцо, обернулась, и, казалось ни к кому не обращаясь, произнесла: «Сто розг ему!», и глазами указала на Евтихия. Обычно провинившимся крестьянам давали по 5, 10, 15, и не более 25 розг, а тут стразу сто! И главное за что?!

А я застал ещё мальчишкой, через дорогу от поместья было установлено на вкопанных чурбаках отшлифованное дубовое бревно – лобное место для наказаний. Деда схватили, положили на это бревно, связали руки и ноги. Я отлично помню его рассказ: «Двое дворовых взяли из чана длинные, упругие прутья-розги. Попробовали их прочность и, размахнувшись, с силой, с протягом, чередуясь ударяли по спине. Казалось, обычная для них процедура экзекуции им даже нравилась, и они явно старались угодить наблюдавшей с крыльца барыне. С каждым своим ударом ещё более усердствовали. Но т.к. я терпел, это ещё более раззадоривало их. С каждым ударом боль становилась всё нестерпимей, но я молчал…» Наконец, барыня, насчитав 50 ударов, приказала: «На сегодня хватит! Остальное – завтра!», повернулась и ушла в дом с чувством выполненного своего господского долга.

Меня отвязали, но из дворни никто не посмел подойти ко мне, чтобы помочь подняться. Так, не надевая на окровавленную спину рубаху, в одних подштанниках, я, шатаясь, медленно пошёл вдоль барской садовой изгороди в свою конуру. Спина вся горела. Любое движение приносило нестерпимую боль…

Весь день и ночь ваша бабка меняла примочки на горящей жаром спине. Но они лишь немного снимали боль и жар, и иногда, забываясь, я даже стонал… Утром за мной никто не пришёл, и я пролежал весь следующий день и ночь, в жару, в полузабытьи. Видимо, барыня была занята другими делами или отдыхала.

Но через день за мной пришли, чтобы закончить наказание. Барыня, в окружении своей челяди уже стояла на крыльце. С меня сорвали рубаху, снова уложили на широкое бревно, привязали…

Но в этот раз с первого удара по покрытой кровяной коркой спине я не удержался, вскрикнул. Мне показалось, что мой крик, мои стенания как-то понравились моим палачам, «котам» – как их называли. Они были очень довольны… Но потом боль как-то притупилась, а может я терял сознание, потому что, когда закончились удары, уже ничего не чувствовал, но подняться сам с бревна уже не мог. Помог мне мой друг – кузнец.

А через несколько дней, ещё не успев толком отлежаться, в нашу «конуру» пришёл староста, сказал, чтобы мы с женой оделись и шли за ним. Барыня уже ждала нас на крыльце и, чтобы слышала прислуга, сказала, показывая на меня, старосте: «Он захотел свободы, так отведи их за Крупец к Архангельскому. Там им будет свободно…» Сама же повернулась и ушла в дом. А староста, когда отводил нас, сказал: «Ну что, захотел воли? Вот будет тебе воля…»

Так дед с бабкой оказались в зарослях подлесья, ближе к поселку Архангельский. «Свободными». В руках нет ничего, на плечах сермяжка, а у жены свитка, на ногах лапти... Даже ножичек, который ему выковал в подарок кузнец, барыня не разрешила забрать. Раз выкован её крепостным, значит – это её собственность.

Голыми руками начали строить шалаш, это ведь осень была, а она всегда дождливая. Правда, через некоторое время, друг деда, кузнец тайком ночью принёс выкованный большой нож, которым можно было резать уже не только ветки, но и небольшие деревца. Этим ножом они вырезали себе миски, ложки и даже кадку для воды. Потом кузнец по-дружески выковал им и топор, с помощью которого удалось соорудить малюсенькую хибарку и сложить печку. Вот так в 1863 году началась для нашей семьи «свободная жизнь». Недаром в народе поговорка родилась – «свобода царская, доброта барская…»

Как только дед построил себе хибарку, староста стал его гонять на барщину, но уже не как крепостного, а как свободного. Сменялись поколения бар Козловых, а барщина оставалась неизменной до 1917 года. Надо было работать в помещичьем имении по пять дней в неделю в течение всего светлого дня. (Здесь Владимир Семенович, скорее всего, ошибается. Даже в XVIII-м веке барщина в центральных областях России составляла 2-4 дня в неделю, и со временем количество дней неизменно уменьшалось. После отмены крепостного права в России барщина не была ликвидирована и под названием «издольной повинности» сохранялась для временнообязанных крестьян. В 1882 с введением обязательного выкупа барщина юридически была отменена, но по существу продолжала существовать в виде отработочной системы еще долгое время, вплоть до Столыпинских реформ, которые по задумке ее автора, должны были полностью перейти на рельсы капитализма, при котором все пережитки феодализма автоматически ликвидировались» - прим.ред.)

Но барыня выделила Евтиху и земельный надел - одну десятину… (десятина – единица земельной площади, применяемая в царской России, равная примерно 1 гектару – прим.ред.) Мало того, что сам по себе надел был очень мал, так это еще был и ранее необрабатываемый участок. Заросший кустарниками, мелколесьем кусок песчаной земли… Там прежде надо было вырубать кустарник, мелколесье, выкорчевывать пни, корни, но сделать это одним топором было не под силу даже такому недюжинной силы мужику, как дед. Поэтому в помощь стал чаще приходить его друг кузнец. Но по ночам, тайно, чтобы барыня не узнала. Вместе они соорудили для обработки земли деревянную соху, сплели лукошко и прорубили в клетушке маленькой хибарки оконце, которое затянули плёнкой от бычьего пузыря. В таком виде этот «дом» простоял почти до самой войны. Когда в 1927 году мы с братом Петькой заболели корью, то чтобы мы не заразили остальных, мама положила нас в ту халупу. Бабушка тогда уже умерла, а дед жил с нами. Так вот, та хибарка метра полтора-два в ширину и чуть больше в длину даже для нас двоих была тесной. И уже тогда мы поражались, как они там все помещались?

Чтобы не замерзнуть зимой вдвоём, кое-как сшили одежонку. Ну, а лапти умели плести все, благо для этого нашлась и свайка (приспособление для плетения лаптей в виде металлического, расплющенного и изогнутого шила с деревянной рукояткой – прим.ред.)

Но в хозяйстве не было совсем ничего из живности. И только на следующий год, весной, сердобольные люди из Архангельского принесли деду несколько цыплят. Вообще, надо сказать, привычка идущих из поселка Архангельский «на деревню» Большой Крупец и обратно, заходить в халупу к Евтиху, сохранилась до самых 30-х годов XX-го века. Я это хорошо помню. И когда мне после войны приходилось бывать у родителей, то людской поток «сходить к Евтиховым» был ещё в порядке вещей.

С этих принесенных людьми пушистых жёлтых комочков начало создаваться Евтихово хозяйство. Появилась ярочка - маленький ягнёнок. Появился и верный страж Полкан, без собаки в лесу никак нельзя. Сами терпящие нужду, люди приносили семена огурцов, картошки, рассаду капусты. Кто-то из добрых людей подарил даже косу и серп. Вот только жать было нечего... Никто не мог дать на посев семян ржи, т.к. у добрых людей своих семян никогда не было.

Дед всё время обустраивал хозяйство, иногда ходил на помощь к таким же, нуждающимся крестьянам, получая за это необходимую домашнюю утварь, одежду. Изготовил он себе и крёсны – станок для тканья полотна, «ткацкий станок». Это одна из самых необходимых вещей в каждом крестьянском доме. Ведь всю одежду тогда шили из вытканного собственными руками полотна льна и конопли.

Посеянный на пустыре лён уродился. Хороший урожай проса получился на выжженном участке. И только на третий год дед вынужден был пойти на поклон к барыне и просить у неё меру зерна ржи на посев. Барыня дала ему эту меру, да ещё и предложила две меры картофеля на посадку с расчетом одной десятой при расчёте за долг. А ведь, кроме того, со всего урожая (лён, просо, огурцы, капуста, рожь, картофель), дед обязан был отдавать ей оброк в виде одной десятой части - «десятину». И это помимо тех пяти дней каждую неделю на барской усадьбе… А в страдную пору на барина приходилось работать целыми неделями, а не по пять дней, как положено. Причём «барщина» касалась абсолютно всех крестьян: мужчин и женщин, детей и стариков без определения возраста. Такие устои сохранялись в наших краях до свержения царского самодержавия в феврале 1917 года. Поэтому неудивительно, что сообщение об отречении «Николашки - дурачка», как его прозвали в народе, вызвало ликование всех слоёв населения. Даже помещики, наряженные по-праздничному, разъезжали по деревням и весело поздравляли всех с этим.

Так проходил год за годом. В семье родилось пять дочерей, но вся семья была вынуждена кормиться с этой скудной, и не пригодной для земледелия песчаной десятины. А всё потому, что землю выдавали только на лиц мужского пола. Наконец в 1884 году родился сын Семён – мой отец, и землемер отмерил две десятины, но опять-таки бросовой песчаной земли. Так что я прекрасно знаю, как жили мои дед с бабкой. Вот только не представляю, откуда у нас появилась фамилия Туров. Ведь деда поначалу все звали Евтих Козлов. То ли по фамилии барина, то ли потому что он ездил у барыни на козлах. А бабку звали Фёклой, но люди её прозвали «Турчанкой», и тоже непонятно за что. То ли за смуглое лицо с потупленным взглядом и мрачным видом, то ли за фамилию мужа. Также осталось неизвестным и то, откуда она оказалась в Почепе у того барина, который променял её за кутёнка.

Можно было бы что-то узнать по церковным книгам, ведь в царское время рождение, крещение, женитьба (венчание), смерть, непременно регистрировались в церкви священником. Но где, когда и кто крестил Евтиха неизвестно. Венчала ли их барыня с выменянной на щенка девицей, тоже никто сказать не мог. А все церковные документы поп села Малфа в 1927 году, чтобы не передавать в Малфинский сельский совет – уничтожил. Этот «святой отец», просто сжёг церковь, а сам ушёл в лес, в банду… Эта деталь тоже необходима, чтобы все знали историческую правду. Без вранья.

- Я просто поражён, какие подробности вы знаете.

Понимаете, раньше-то никаких телевизоров и компьютеров не было, и люди общались между собой. Постоянно что-то рассказывали, кто, где был, что видел. И слушая рассказы деда, отца, я уже в детстве понимал, что фамильная биография у нас удивительно интересная. А прочитав «Детство Тёмы», «Рыжик», «Как закалялась сталь» Николая Островского, я решил написать родословную нашей семьи. И не только подумал, но и приступил к делу.

В 6-м классе я собрал листы в толстую тетрадь, разрисовал обложку, и начал писать. Правда, писал о том периоде, в котором я жил, т.е. о 30-х годах, а потом уже планировал перейти к истории «давно минувших дней». Но тогда мне легче было писать. Ещё свежи были в памяти рассказы самого дедушки Евтиха, были живы мои родители, все мои многочисленные родственники, да и просто знакомые, которые знали деда с бабкой ещё с молодых лет. Было много тех, у кого можно было расспросить, уточнить и многое узнать. Сейчас же по прошествии стольких лет всё изменилось не в лучшую сторону, и откладывать дальше уже невозможно. Помощников у меня уже нет, а написать надо. Потому что благодаря разным дурацким фильмам, книгам, у людей сложилось совсем неверное представление о жизни до революции. Столько вранья, столько мифов, что просто нет слов. Мол, и народ жил богато, а баре все как один говорили по-французски, были люди культурные, благородные и радели за простой народ. Вот однажды, например, мой племянник - майор ракетных войск, начал при мне восхищаться разухабистой жизнью царских офицеров, их весельем, развлечением, у которых якобы вся жизнь проходила в разгулах и сплошных балах. Так мне пришлось ему объяснить: «Во-первых, если бы ты жил в России ДО октября 1917-го, то твоя участь в жизни была бы «невыездной» из деревни, принадлежащей помещику, или, в крайнем случае, быть батраком. Но никоим образом не офицером. Ведь офицером мог быть только дворянин». А во-вторых, я ему рассказал, как мой отец служил, и какие «благородные» офицеры ему попадались. Могу и вам рассказать, если хотите.