Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 2.

Туров Владимир Семенович

Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

Когда началась I-я Мировая война, отца призвали в армию, хотя у него на иждивении было восемь человек: жена, пять детей и дед с бабушкой. Он попал служить в пехотный полк, который формировался в Москве.

Служба лёгкой не бывает, а тем более для 30-летнего безграмотного, ранее не служившего крестьянина. Отлично помню, как отец рассказывал: «Особенно донимал всех наш ротный командир. Сам поручик, но заставлял всех называть его не как положено — «Ваше благородие», а «Ваше сиятельство», т.к. якобы является каким-то там отпрыском княжеского рода. Даже мордобои унтер-офицеров сносились легче, чем издевательства «Его сиятельства»…

Ко всему прочему этот поручик оказался ещё и жутким картёжником, и часто проигрывал всё, до нательного белья. Проигравшись, он сидел в солдатской казарме на верхних нарах в нижнем белье, накинув на плечи чью-либо солдатскую шинель, поджав под себя калачиком ноги, но в офицерской фуражке. Её он никогда не проигрывал.

Возвратившись с полевых занятий, мы, солдаты его роты, проходили по одному, вытягивались, чеканили шаг и отдавали честь хмурому поручику в подштаниках. Иногда это длилось несколько дней, пока его товарищи по картёжной игре не соберут необходимую сумму долга и не выкупят его форму, обувь, шашку, снаряжение и даже наган. Но особенно стыдно и больно было нам, когда наш ротный приходил на занятия и сам вёл роту в казарму.

Ведя роту по окраинным улицам Москвы, где всегда гуляла разодетая публика, поручик таким изысканным матом, такими бесстыдными словами обзывал нас, что всем нам было невыносимо стыдно, и мы готовы были провалиться сквозь землю. Мы уже и старались вовсю, лезли вон из кожи, чтобы не слышать этой отвратительной ругани, беспрестанно и громогласно раздающейся на улице, заглушая неистовый стук наших сапог…

Весной 1915 года с этим поручиком мы выехали на Западный фронт. В Белоруссии, в одном из лесных уголков Полесья полк остановился на отдых. В лесу оказалось очень живописное озеро, на берегу которого стоял красивый двухэтажный дом, и «наше сиятельство» соизволило покататься на лодке. Взял троих солдат из роты, и поплыли. Озеро хоть и небольшое, но на нём были и заросли. Через некоторое время лодка возвращается обратно, но в ней только трое солдат, без поручика.

Другие офицеры стали спрашивать у солдат: «А где же господин поручик?» Солдаты, пожимая плечами, твердили одно: «Не можем знать, Ваше благородие!» Прибыло командование полка. Роту построили, вывели перед строем тех троих солдат. Стал их расспрашивать какой-то старший офицер, каждого в отдельности по несколько раз: «Ты плавал по озеру на лодке с поручиком?» – «Так точно, плавал, ваше высокоблагородие!» – «Так, где же поручик?» – «Не могу знать, ваше высокоблагородие!» – «Как же ты не можешь знать? Ты же был на лодке?» – «Так точно, был, ваше высокоблагородие!» – «Но ты же приплыл?» – «Так точно, приплыл, ваше высокоблагородие!» – «А господин поручик был в лодке?» – «Так точно, был, ваше высокоблагородие!» – «Куда же он делся?» – «Не могу знать, ваше высокоблагородие!» Этот допрос продлился довольно долго. В конце концов, не добившись от солдат ничего путного, нас увели, а тех троих в роте больше не видели. Что с ними стало неизвестно…»

Отец рассказывал, как со своим полком он пробирался сквозь нехоженые лесные чащи, через болота, участвовал в наступлениях… Как в Пруссии они заняли одну деревушку, там на улице стоит столб, а на нём телефон. Один снял трубку, а там девушка-диспетчер что-то говорит. Для нас, говорит, это было что-то дикое.

А осенью солдат начал косить тиф. Свалил он и отца. Но чтобы царской казне не было накладно, чтобы не тратиться на лекарства защитнику царя и отечества, ему просто выдали справку с печатью, что солдат Его Императорского Величества Туров Семён Евтихович из-за болезни списан подчистую, и может следовать восвояси.

Но оказалось, что путь от Восточной Пруссии до родного села может быть не менее опасным, чем на фронте. С котомкой за плечами он отправился домой, по неведомым дорогам, по неизведанным законам выживания. И по дороге ему пришлось просить подаяние, ведь ни довольствия не дали, ничего, добирайся, как хочешь… А ведь не в каждый дом пускают. В богатые не пускали, потому что брезговали обросшим, грязным, уже несколько месяцев не мывшимся, еле стоявшим на ногах человеком в шинели. Да и в бедных избах далеко не всегда находился приют для больного тифом, люди очень боялись заразы. Поэтому продвижение проходило очень медленно.

Но хуже всего, что его не оставляли в покое приступы, сопровождаемые потерей сознания, высокой температурой и бредом. А переносить эти приступы и горячку чаще всего приходилось на обочине дороги, а ночевать в канавах…

Отец рассказывал, что очухался однажды в одной из таких придорожных канав, а рядом с ним лежит такой же заросший, оборванный, грязный солдат. Растолкал его, расспросил, оказалось, что у него точно такая же история. Заболел тифом и его, больного и заразного, командование выбросило вон, как отработанный материал. И по дороге, уже в бреду, он увидел свернувшегося в кювете такого же солдата, и поспешил, пока не потерял еще сознание, пристроиться к нему.

Так они познакомились, разговорились и решили идти вместе. Отец ему пожаловался: «В этой деревне, собрав последние силы, я поднялся на крыльцо добротного дома, постучал в резную дверь. Вышла хозяйка, видно, что богатая, но увидев меня, начала кричать, а потом с криком: «Пошёл вон!», так пнула ногой, что я скатился с крыльца и поспешил где-нибудь укрыться, пока ещё не потерял сознание». А товарищ по несчастью ему и говорит: «Ну и чего тебя понесло в этот дом? Это же богатые! Никогда не надо стучаться в богатые дома! Там не покормят и не помогут! Надо всегда стучаться в хибарки, развалюхи, на окраине села. Бедные люди всегда помогут! И не надо нам идти по большим дорогам: там ездят богатые и зажиточные, и всегда можно от кучера кнута получить. Да и сёла на больших дорогах побогаче».

Этот совет сообразительного солдата очень пригодился отцу, потому что он брёл до родного дома почти шесть месяцев. И когда, наконец, дошёл, дома его никто не узнал… Представляешь, мама вышла на крыльцо с детьми и не узнала его! Никто не бросился в объятия этому немощному, заросшему, грязному, в изорванном одеянии, трясущемуся старцу… От обиды отец заплакал… А когда всё же разобрались и узнали, тут уже плакали все…

Стояло лето, всем нужно было заниматься полевыми работами, а отца одного оставить нельзя. Он тяжело болел, и в своём беспамятстве неизвестно что мог натворить. Ведь был случай, когда ночью он поднялся, раздул в загнетке, это такоеуглубление, карман слева в русской печи, куда хозяйка загребает из печи уголь, который хранится до следующей топки, т.к. спичек не было, а кресалом разжигать дрова долго, уголь, зажёг пучок соломы и как факелом, начал поджигать стрехи соломенной крыши дома.

Лишь по счастливой случайности мама проснулась, увидела в окно огонь, подняла всех, и выбежала к отцу, пытаясь не дать ему поджечь хату. Он сопротивлялся, потом упал в припадке, и всё кричал: «Жгите! Жгите их быстрее! Разве вы не видите, как они лазяют по повети (поветь – крыша избы – прим.ред.)? Жгите чертей!» Только чудом спаслись от пожара…

А ещё был случай, когда рано утром отец вдруг вскочил с постели, подбежал к топившейся печи, оттолкнул маму, схватил заслонку и стал одной рукой что-то бросать в горевшие дрова, а другой закрыл печь заслонкой, и рогачём прижал её. При этом кричал: «Вот я вас, чертей, всех и сожгу!» Долго его успокаивали, а он всё вырывался, и снова и снова пытался «жечь» чертей… Вот такие галлюцинации долго его преследовали, и вёл он себя неадекватно.

И только поздней осенью 1916 года отец стал выздоравливать, реже случались приступы, стал соображать немного, а уже зимой пошёл на поправку. Но болезнь эта отразилась на всей его жизни. Вот так отблагодарил царь-батюшка своего защитника за верную службу. Выбросил из армии без лечения, фактически на произвол судьбы, многие тысячи заболевших тифом солдат. Это сейчас из Николая II-го пытаются лепить благообразный образ, а тогда в народе царя называли не иначе как «Николашка – дурачок».

Долго болел отец, но постепенно пошёл на поправку. Стали рождаться новые дети. В 1918 году родился Петька. В 1919 родился ещё сын, которого поп окрестил Иваном, но он умер в двухлетнем возрасте. А я родился в 1920 году, летом. Вся семья как раз находилась на покосе, надвинулись тёмные дождевые тучи и все спешили сгрести рядки сена и сложить его в копны. Тут у мамы начались роды. Её отвели под сложенную уже копёнку, где она и разродилась.

Но вскоре услышала в свой адрес окрик свёкра: «Ну чего разлеглась там? Не видишь – тучи находят! Нечего валяться, иди сено сгребай!» И оставив меня, заливающегося в крике, она, шатаясь, взяла грабли и стала сгребать валки сена. Но полевые работы продолжались, и меня брали в поле под опеку моей сестры Маруси, которая нянчила меня. Но на сенокосе, в поле, я заливался криком и меня никак не могли успокоить. Тогда, в ущерб работе, Марусю отсылали со мной домой в избу, где я сразу же замолкал. Так ко мне «прилипло» прозвище, презрительно брошенное дедом Евтихом – «барин». Ведь я лишал семью на работах в поле пары Марусиных рук.

В конце 1922 года родился ещё сын, но он не прожил и года, умер. В 1927 году родился сын Михаил, а в 1929-м Серафим. Так что всего мама родила 12 детей, но трое умерло ещё в детстве.

В работе отцу помогали старшие сыновья, и постепенно хозяйство стало крепнуть, отстраиваться. В 1924 году нам с помощью родственников и друзей поставили новую избу, рядом с той старой халупой, построенной ещё дедом Евтихом. Построили ригу-овен для сушки и обмолота ржи, обнесли двор забором. Завели лошадь, овец, свиней. Появились подводы, сани и даже выездной «возок».

Вся семья неустанно трудилась, но жили мы совсем непросто. Мы, дети, как только сходил снег, по целым дням проводили в лесу, собирали берёзовый сок, щавель, травы, ягоды для питания всей семьи. Собирали грибы для заготовки и разные травы для сдачи их в аптеку, чтобы иметь деньги на покупку соли, спичек, а если останутся, то и на керосин для лампы. Но лампу зажигали только по большим праздникам или в случае приезда гостей. А так, обычно с наступлением темноты избу освещали лучиной.

При свете лучины выполнялись все работы: и пряли, и ткали, и крупу толкли, чистили картошку, лапти плели, ремонтировали упряжь, и шили для всех рубахи, штаны да и всю одежду. У нас никогда ничего не было из купленного материала. В нашей хате стояло три прялки. На них работали старшая сестра Таня, Аня – средняя, и Полина — жена старшего брата Алексея. Они втроём пряли нить, а уже мать ткала полотно. И для каждой Петька разносил лучины.

При лучине готовили мы уроки и учили всех своих домочадцев грамоте. При лучине читали газеты, которых, мне казалось, было очень много, и всегда свежих. Дело в том, что наша изба стояла между Большим Крупцом и Архангельским, и все проходящие люди заходили к нам. Чтобы обогреться, напиться воды. В том числе раза два в неделю к нам вечером непременно заходил молодой почтальон, который нёс из райцентра Выгоничи большую сумку газет, журналов. Но до Крупца и Малфы ему было далеко, то он останавливался на ночлег у нас. А т.к. у нас в семье грамотных не было, то отец просил его почитать, о чём пишут газеты и журналы,

А в них писали о том, что крестьянину-единоличнику никогда не справиться с развитием сельского хозяйства, и он не сможет прокормить не только страну, но даже себя. Отец, перебивая почтальона, кричал: «Вот-вот! Об этом ещё Ленин говорил, а тут индустриализация! Но Ленин ходил в ботинках, и всё делал с осторожностью, а Сталин в сапогах, ему всё нипочем, шагает напролом!» Это он так отзывался про разные крупные стройки: Беломорканала, Запорожской ГЭС и прочих, развернувшихся тогда по всей стране. По сути своей безграмотный мужик он многого не мог понять и принять.

Когда же я с Петькой пошёл в школу, то уже мне пришлось читать газеты и журналы. Отец сидел при входе и ремонтировал сбрую для лошадей, наши лапти, и чаще всего он заставлял меня читать газеты вслух. Сам-то он грамоты не знал, в армии его еле-еле научили по слогам читать и расписываться. А я ученик 2-го класса, ещё плохо читал, по слогам, но отец просмотрит газеты, журналы, и указывает мне, что его интересует. Особенно он любил статьи о том, что, когда и как лучше сеять, чтобы получить хороший урожай, о полезности гороха, сои и других растений. Ткнёт пальцем в статью: «Читай! Да громче, громче читай, чтобы всем было слышно!» А значит, мне надо перекричать шум трёх прялок, стук кросен, громкие удары толкача в ступе. Крупу-то на кашу толкли каждый день, и каждый день толкли зерно конопли, как приправу к пище, а летом к тюре.

Поэтому мы с Петькой заготавливали лучину в большом объеме. По вечерам щипали её из сырых чурбачков, а на ночь мама клала её в печь, где она к утру высыхала. Помню, я за заготовкой лучины или за чисткой картошки, которой надо было ведра два, уже полузаснувший падал. Мама меня поднимала с пола, а я, положив голову ей на плечо, бормотал: «Не хочу спать, не буду спать», и тут же засыпал. И это повторялось каждый день. Утром ведь будили затемно. Летом надо было скот отгонять пастуху, а зимой готовить и давать скотине пойло, корм, чистить за скотом, завтракать и вместе со взрослыми, что-то делать. Вот так мы жили…

Но хуже всего было то, что обработка земли была примитивная. Из года в год сеяли то ли рожь, то ли ячмень, земля истощалась, а об удобрениях вообще никто не мог и мечтать. Да о них, кроме навоза, крестьяне и не знали. Иногда мы собирали ржи меньше, чем посеяли, это был настоящий крах крестьянскому хозяйству… Тогда мы голодали, женщины от безысходности рыдали и рвали на себе волосы, а некоторые мужики уходили в лес, в банду.

Но и в обычные годы чистый хлеб, т.е. без примеси мякины, мы ели только после уборки и обмолота. А уже с нового года начинали добавлять мякину, картошку. (Мякина (полова) — отброс, получающийся при молотьбе хозяйственных растений. Состоит из мелких, легкоопадающих частей колосовых и бобовых растений, вроде обломков колосьев, цветочных и кроющих плёнок колосков, стручьев, обрывков, стеблей и пр. — https://ru.wikipedia.org ) Мы с Петькой каждый день толкли в ступе гречневую шелуху. Это было невыносимо…

Более состоятельные, зажиточные крестьяне, ещё до холодов ездили на Украину закупать зерно. Чтобы выходило дешевле они кооперировались и брали целый двухосный вагон. Но у нас таких средств не было. Однажды, правда, отец скопил заработанные на лесозаготовках и лесовывозе копейки, там он зарабатывал по 50 копеек в неделю, и тоже поехал на Украину. И привез оттуда … неполный мешок зерна… И не только мы, почти все так мучились.

Дошло до того, что отчаявшись от такой беспросветной жизни, деревенские мужики в 1927 году на сходе решили избрать группу ходоков, чтобы они поехали в Сибирь, посмотреть, куда мы можем переселиться. Выбрали троих, в том числе и моего отца.

На деньги, собранные всей деревней, они около двух месяцев ездили по лесной Сибири и необжитому Амуру, по рекам Зея, Бурея. Много хороших мест повидали на своем пути, люди там жили лучше, но и бедноты везде хватало. И отношение к приехавшим с «Росеи» лапотникам было неприветливое, а кое-где и враждебное. Разбогатевшие крестьяне даже разговаривать с ними не хотели: «У нас и для самих земли нет!»

А бедняки им объяснили: «Земля-то вся распределена, и вам нужно будет с нуля начинать. А для этого нужны годы и деньги!» Тем более, наши мужики поразились, что там у всех лемеха плугов железные, и бороны с железными клёцами. В итоге они вернулись, и на сходе рассказали: «Если ехать, то надо иметь деньги. А у нас их нет! Там земли тучные, тяжёлые, для них нужны железные бороны, и соваться туда с нашими сохами, плугами с деревянными лемехами и деревянными боронами с привязанными деревяшками-клёцами – вообще бессмысленно! Сразу попадём в батраки, и земли своей не видать!» В итоге сход решил — останемся, куда деваться…

Скажу тебе больше. Чтобы не умереть с голоду семье, мать по весне посылала нас с Петькой в другие посёлки и хутора «по куски», т.е. побираться. Петька постарше меня на два года и он, стыдясь сам заходить к людям в избы, посылал меня, а сам стоял, прячясь на улице, за хатой. А в маленьких хуторах он вообще ожидал меня в кустах. Мне тоже было очень стыдно, но я вынужден был идти и просить подаяние, чтобы огрызками и кусочками хлеба поддерживать семью, не дать ей умереть. На всю жизнь мне запомнился один случай.

Чтобы как-то поправить дела с пропитанием, кто-то предложил родителям откормить хряка по методу откармливания гусей на Украине. В отдельную маленькую пуню (место для содержания свиней) поместили хряка, который мог только лежать и обильно кормиться, в результате он быстро полнел и потом, по мере его роста, увеличивалась его клетка, а он уже не в состоянии был становиться на ноги. Все мы с надеждой и радостью заглядывали на эту грузную, располневшую, почти полностью заполнившую своей тушей пуню, с заплывшими глазками. Верили, что продажа её спасет семью от очередного голода. А тут ещё и срок призыва подходил для старшего брата Алексея, а он как раз познакомился с красивой белокурой девушкой и настаивал жениться на этой хохотушке перед уходом в армию. Так что предстояли расходы и на свадьбу.

Наконец настал день, когда повезли продавать хряка. Отец взял меня с собой. До сих пор очень ясно помню, как вокруг суетилась, шумела, пестрела красочными китайскими шарами ярмарка. А в то время у детей пошла мода на пугачи, которые стреляли пробками, и я мечтал, что отец купит мне такой же. Помню, отец, пошарив что-то в соломе на подводе, ответил: «Погоди, будет и тебе пугач!» и быстро ушёл в ярмарочную толпу. А я остался сидеть на подводе, наблюдая, как китайцы виртуозно, красиво раскрывали и так же мгновенно превращали свои красочные огромные шары, круги в обыкновенные палочки.

Наконец отец вернулся с тремя мужиками, вместе они с трудом перегрузили хряка с нашей подводы на свою. Я снова напомнил отцу про пугач, на что он в спешке ответил: «Потом», и ушёл за той подводой. Мне показалось, что его не было очень долго. Наконец он подошёл, но какой-то мрачный и, ни слова не говоря, начал отвязывать лошадь. Видя, что отец собирается уезжать, не купив мне пугач, я снова напомнил ему: «Тять, а пугач?» На что отец как-то всхлипнул, его плечи затряслись и он, почти зарыдав, рванул вожжи, и лошадь помчала нас с ярмарки. Мы выехали за Жирятино, въехали в лес, а спина отца всё тряслась. Он плакал навзрыд… Я молча сидел позади него, не понимая, что же произошло.

Заехали в открытые ворота, а во дворе уже собралась вся многочисленная семья. Отец бросил вожжи и молча, ссутулившись, и как мне показалось, рыдая, пошёл на сеновал. Мать стояла на крыльце выше всех и молчала. Первым пришёл в себя Алексей, выкрикнув: «Всё ясно, подарков не будет! Пошли есть сало!», он зашёл в дом.

Вся семья с нетерпением ждала нашего возвращения и не обедала. Мать, молча стала вытаскивать из печи чугунки, накрывать с помощью сестёр на стол. Отца всё не было… Все ели молча, только Алексей изредка бросал какие-то колкие, обидные реплики. Может после и обсуждали, что же случилось на ярмарке, только мне об этом никто ничего не говорил. Но насколько я понял, при таком способе откорма в свинье получается совсем мало мяса, одно сало. Так рухнули надежды на шикарную свадьбу, и не осталось никаких надежд на безголодную жизнь в предстоящую зиму и весну…

Поэтому когда мои старшие братья Алексей и Василийотслужили срочную службу, и им предложили поехать переселенцами на Кубань, то Василий согласился. Тем более, и его двоюродный брат тоже согласился, и семья нашего дяди. Собрали вещи, погрузились в двухосный вагон и поехали.

Помню, когда на станции Пиршино в Брянской области наш вагон уже подцепили к эшелону, мимо проходила группа людей. И кто-то сказал: «О, Михаил Иванович Калинин! Калинин идёт…» Действительно, всесоюзный староста шёл вдоль эшелона и обменивался с людьми репликами. Это был 1930-й год.

Привезли нас на станцию Протока, это рядом со станицей Славинская. Там нас встретил сам председатель коммуны – Петр Иванович Кулинич. Колоритный мужик, бывший командир эскадрона в 1-й Конной Армии. Всё время на тачанке ездил, линейка называется. Погрузили свой скарб, и привёз нас в Славинскую (ныне город Славянск-на-Кубани – прим.ред.) Заводит в хату, до этого в ней жил какой-то священник, которого выселили. Она абсолютно пустая, только кинжал нашли потом на печке. Сама хата саманная, пол земляной — долилка. Тут мать заплакала: «Что ж такое?..» Отец начал её успокаивать. Но тут нам дали лампу, и принесли поесть – большую такую кастрюлю и там клёцки такие. Мы обрадовались, так вкусно, жирно. Кулинич на прощание сказал: «Если что нужно, я живу через дорогу!» Посмотрел на нас, детей, и говорит: «А у меня все три дочки…»

Утром приходит: «Пойдёмте, покажу, куда вам ходить за пищей. Вы же не готовили ничего». И мы с Петькой и старшей сестрой пошли за ним. Приходим в клуб, там, оказывается, при этой коммуне «имени 1-й Конной Армии» организовали что-то вроде столовой, и туда ходили не только переселенцы, но и некоторые местные жители. Особенно молодые, которые не хотели готовить. И мы с Петькой каждое утро ходили туда за кастрюлями с едой. Для нас это было в радость. Я так отродясь не ел: мясной борщ или суп с клецками, пшенная, перловая, реже гречневая каша, овощи, фрукты. И каждый день нам на семью выдавали две-три буханки хлеба. А мы уже и забыли, что это такое чистый хлеб… Но он белый, пышный, а у нас ведь только ржаной пекли, и отец всё ворчал: «Ну что это за хлеб?» А мы были очень довольные.

Но надо сказать, что местные казаки, враги советской власти, убивали приезжих, вырезали целыми семьями… А Кулинич каждый день к нам приходил: «Что вам нужно? Чем помочь?» Так он предупредил: «Закрывайтесь, и двери, и окна, и никому, особенно по ночам, не открывайте!» Поэтому на ночь мы закрывали ставни, и изнутри вставляли прогоныч, чтобы окно снаружи нельзя было открыть.

А вечерами играли в карты. У нас ведь и лампа уже появилась, и керосин. И вот однажды, когда играли в карты, вдруг начали стучать в дверь. Мы не открывали. Потом слышим, ходят-ходят кругом хаты, тут мы уже по-настоящему испугались. И когда они зашли с другой стороны, старшая сестра Таня сказала: «Когда уйдут за дом, все выбегаем и бежим к Кулиничу!» Он же напротив жил. И мы как выскочили, бежим, орём… Пётр Иванович в подштанниках выскочил с револьвером: «Что такое?» Мы рассказали. Вот такой случай…

А однажды нас хотели отравить. Как-то в школе Петьку что-то учительница Мария Станиславовна задержала, и я вернулся первым. Да, а мы готовили на печке, которая стояла не в доме, а на улице. Вижу, к матери подходят двое молодых мужчин. Причём, зашли они не с улицы, а из сада. Попросили: «Хозяйка, дай попить!» Мама отошла, принесла воды, они попили и ушли. Я подхожу, она мне говорит: «Садись есть!» Тут же за столик сел, начал есть. Потом пришёл Петька, мама ему тоже суп налила. А он вдруг спрашивает: «Мама, а что это такое?» Она посмотрела, какие-то квадратики: «Нет, я ничего такого не клала». Хорошо, тут Кулинич домой на обед приехал. Кричит через дорогу: «Ну как дела?» Мама ему отвечает: «Что-то непонятное. Двое мужчин было, и что-то в кастрюлю нам бросили». Он сразу прибежал, оказывается, это мышьяк для крыс… А несколько семей, в том числе и одна из нашей Брянской области, были вырезаны… Но нас каждый день навещали и Кулинич, и один бывший партизан, награждённый орденом «Красного Знамени» и две партизанки. Все они ходили с наганами.

Но где-то через год мы переехали в станицу Петровскую, это уже Черноерковский район. Там только организовался колхоз, и моего брата Васю туда направили секретарём комсомольской организации. И мы за ним переехали. Там уже колхоз довольно-таки хорошо работал. Вот так мы в станице Петровской и обосновались. Окончил там и семь классов, и девять. Со школой у меня получилось так.

В 25-м году у нас в Крупце в бывшей барской усадьбе открыли первую школу. А учителем мужики на своём деревенском сходе назначили Максима Ионовича. Это был молодой парень, сильно хромавший на одну ногу, проучившийся в детстве два или три года у деревенского священника, но он единственный на всю округу считался грамотным. Петьке как раз семь лет исполнилось, и он пошёл учиться, а вместе с ним увязался и я. Зашли в класс, учитель записал Петьку. Потом меня увидел: «Это ещё кто такой?» Но выгонять одного пятилетнего ребенка не стал, мы ведь жили от школы за три с половиной километра, в лесу. Так я остался и занимался вместе со всеми.

На следующий день брат лапти надевает, и я с ним. Мать воспротивилась: «А ты куда?» — «В школу!» — «В какую школу? Перестань!» Я в слёзы… Но меня поддержала старшая сестра Таня: «Мам, да пускай идёт!» Так я увязался за Петькой, и мы с ним учились за одной партой вплоть до 5-го класса включительно.

Но в Славинской я заболел малярией. Там в то время «трясучкой» дети почти поголовно болели, особенно приезжие. Какие-то комары заразу разносили. И два года я просидел в 5-м классе, потому что приступы случались через день, и очень много пропустил. Моё сознание было затуманено, иногда случались галлюцинации, и я ничего не понимал, что учительница говорит, о чём… Хотя до этого учился отлично. Просто учительница там такая старенькая уже, в пенсне, но с такой душевной добротой нас приняла, что учиться абы как я не мог. У неё я всегда учился только на «отлично», и начальную школу закончил с похвальной грамотой.

И когда в середине учебного года мы приехали в Петровскую, мать повела меня в школу. На большой перемене Клавдия Васильевна — наш классный руководитель и замечательный учитель русского языка и литературы, смотрит мой табель, а у меня там не то, что хороших, никаких оценок нет. Прочерк, прочерк, прочерк, потому что очень много пропустил. Стою понурившись, красный от стыда, стыдно так, а она успокаивает: «Ничего! Ничего страшного!» Отвела меня в класс, посадила на свободную последнюю парту.

Когда прозвенел звонок заходит небольшого роста, худощавый мужчина, все встали. Он провёл перекличку, и только потом увидел меня: «А это кто у нас?» — «Это новенький». – «А чего он в журнале не записан?» – «Так он только пришёл». Оказалось, это был Николай Иванович – директор школы, и очень добрый ко всем человек.

Начался урок математики, он рассказал тему урока, написал на доске пример и, обратившись к классу, спросил: «Кто сможет решить?» Класс молчал. Он вторично обратился к классу, но в ответ – тишина. Я робко поднял руку. Николай Иванович даже с какой-то радостью воскликнул: «А, новенький! Ну, иди к доске!» Но видимо по учебной программе эта школа сильно отставала, потому что я, столько пропустивший, сквозь туман в своей голове, всё-таки что-то про это слышал в прежней школе. И я этот пример решил! Обращаясь к классу, Николай Иванович сказал: «Вот видите, как надо учиться? Он первый день у нас, а уже себя показал!» Поворачивается ко мне: «Повтори свою фамилию, я запишу в журнал, а то кому мне ставить оценку? Садись, «отлично!» Боже мой, я на седьмом небе от счастья был… Вот этот первый урок, вернее его результат, во многом предрешил мою учёбу в этой школе. У меня сразу совсем другое ощущение, значит, я могу! Такой заряд уверенности получил, словно крылья за спиной выросли.

Также хорошо ко мне относился и наш замечательный учитель истории — Дмитрий Николаевич. Бывший командир эскадрона в 1-й Конной Армии Будённого он и уроки проводил по-военному строго, чётко выговаривая каждое слово. Но так доходчиво и интересно всё объяснял, что стал образцом для подражания всем нам.