Трудно быть богом: Мир Полудня, который сам стал Арканаром

Почти досмотрел «Трудно быть богом». Что могу сказать: если сразу выставить дисклеймер о том, что от оригинала Стругацких сериал взял лишь сеттинг, имена главных героев и немного общей канвы, то нужно признать: продукт вышел весьма годный и достойный. Такое мрачноватое фентези в духе Игры престолов.

Но поговорить хочется не о сериале. 

Главная проблема сегодняшнего ретроспективного восприятия ТББ - то что Мир Полудня сам превратился в Арканар. Описываемое авторами будущее наступило. Но оказалось совсем не таким, каким оно виделось преисполненным исторического оптимизма мечтателям в шестидесятых.

И самое неприятное здесь то, что вместе с этим рушится вся система координат, на которой построено «Трудно быть богом».

Ведь Румата существует одновременно в двух мирах. В Арканаре он бессилен перед историей, но за его спиной находится Мир Полудня — цивилизация, в которой арканарские ужасы уже преодолены и, как предполагается, преодолены окончательно.

Это принципиально. Румата не просто гуманист, оказавшийся среди варваров. Он представитель общества, которое уже решило те проблемы, над которыми бьётся Арканар. Поэтому его нравственная позиция подкреплена исторической уверенностью: он знает, что другой мир возможен, потому что сам в нём живёт.

И вот здесь происходит то самое разрушение первоначальной конструкции романа.

Оказывается, никакой гарантии от возвращения в Арканар не существует. Ни высокий уровень образования, ни научно-технический прогресс, ни гуманистическая культура, ни даже несколько поколений людей, выросших без непосредственного опыта варварства, не обеспечивают необратимости исторического развития.

Причём гораздо страшнее не то, что где-то опять появились серые штурмовики. Страшнее, что люди, воспитанные на идеалах Полудня, могут сами начать воспроизводить арканарскую систему отношений. Причём совершенно искренне полагая, что защищают гуманизм, культуру и цивилизацию от наступающего варварства.

В такой ситуации противопоставление Руматы и дона Рэбы перестаёт быть столь очевидным. Ведь дон Рэба тоже не обязательно должен провозглашать ненависть к разуму как таковому. Достаточно объявить определённых носителей разума опасными для общества, а их уничтожение — исторической необходимостью.

И тут возникает ещё один, на мой взгляд, особенно интересный момент.

У самих Стругацких уже наметилось разрушение этой уверенности. В «Жуке в муравейнике» перед нами совершенно другая ситуация. Там уже не арканарский министр расправляется с человеком, представляющим для него опасность. Там Сикорски, представитель высокоразвитой гуманистической цивилизации, убивает Абалкина ради предотвращения предполагаемой угрозы.

Иными словами, насилие, оправданное высшими интересами общества, уже проникло внутрь самого Полудня. Причём не извне, не вместе с ордами варваров, а через собственные институты безопасности и собственную логику ответственности за судьбу человечества.

Конечно, до Арканара этому обществу ещё далеко. Но нравственная граница, которую читатель «Трудно быть богом» мог считать непроницаемой, уже оказалась проницаемой.

А если вернуться к сегодняшнему восприятию романа, возникает почти трагическая инверсия. Румата мог ненавидеть Арканар, потому что ему было куда возвращаться. Он мог позволить себе роскошь смотреть на окружающее варварство как на чужую, временную, исторически обречённую реальность.

Но что происходит с Руматой, если Арканар начинается у него дома?

И что ещё важнее: если его вчерашние товарищи по Институту экспериментальной истории уже объясняют ему, почему преследование книгочеев необходимо для защиты прогрессивного человечества?

Вот это уже совсем другой сюжет. И, пожалуй, гораздо более страшный, чем первоначальное «Трудно быть богом». Потому что в нём исчезает сама возможность занять внешнюю, нравственно привилегированную позицию по отношению к происходящему.

И еще одно. Когда мы говорим, что АБС промахнулись в прогнозах, то нужно уточнить: промахнулись они не столько в прогнозах относительно техники, сколько в представлениях о социальных последствиях научно-технического прогресса.

В основе Мира Полудня лежала характерная для шестидесятников уверенность: развитие науки, рост производительности труда, всеобщее образование, преодоление материальной нужды неизбежно приведут к качественному изменению самого человека и общественных отношений. Не автоматически, конечно, но это считалось магистральным направлением истории.

И вот наступило то будущее, в котором мы сейчас живём. У человечества появились фантастические по меркам шестидесятых средства связи, вычислительные мощности, доступ к знаниям, медицинские технологии. Миллиарды людей получили образование, выросли поколения, для которых неграмотность и информационная изоляция — почти экзотика.

А нового человека не получилось.

Более того, выяснилась чрезвычайно неприятная вещь: арканарские общественные отношения прекрасно совместимы с высочайшим уровнем технического развития. И даже способны использовать его достижения для собственного воспроизводства.

Можно иметь искусственный интеллект, спутниковую связь, генную инженерию — и одновременно культивировать доносительство, цензуру, преследование инакомыслящих, коллективную ответственность, милитаристскую истерию, массовое политическое суеверие и очереди к святому Мике святым мощам.

Но есть ещё один, более глубокий момент. Стругацкие предполагали, что образование и доступ к знаниям изменят общественное сознание. А оказалось, что информационная революция совершенно не обязательно ведёт к торжеству рационального мышления. Человек может носить в кармане практически всю накопленную человечеством библиотеку и при этом мыслить категориями средневекового обывателя, охотно участвовать в травле еретиков и требовать расправы над врагами.

И это, пожалуй, самое серьёзное поражение исторического оптимизма шестидесятников. Они недооценили способность архаических общественных механизмов приспосабливаться к технической модернизации.

Правда, сами Стругацкие постепенно отходили от первоначальной уверенности. Между ранним Полуднем и «Градом обреченным» лежит огромная дистанция. В известном смысле их собственное творчество стало историей постепенного разочарования в прежней модели прогресса.

Но особенно интересно другое: сегодняшний Мир Полудня, превратившийся в Арканар — это уже не отсталое общество, до которого ещё не дошла цивилизация. Это общество, которое получило многие технические достижения цивилизации, но не стало от этого Полуднем.

И потому Румата сегодня оказался бы перед гораздо более неприятной проблемой. Ему пришлось бы признать, что никакого гарантированного движения от Арканара к Полудню история вообще не предусматривает. И даже если однажды Полудень будет построен, ничто само по себе не гарантирует, что его обитатели не превратят его обратно в Арканар.

В каком-то смысле левых антисоветчиков-шестидесятников подвело плохое знание Маркса. У старика ведь, под базисом, который определяет надстройку, понимается не технический прогресс сам по себе, а общественные и производственные отношения, в которые вступают люди, производя и распределяя материальные блага. А развитие производительных сил само по себе вовсе не гарантирует изменения этих отношений в сторону освобождения человека.

Более того, оно может прекрасно обслуживать старую систему господства, многократно увеличивая её возможности в сторону умножения эксплуатации и неравенства.

А если в вашем технически прогрессивном будущем собственность и богатства по-прежнему  сконцентрированы на небольшом полюсе против миллиардов бедных, голодных и неимущих, то никакой смартфон и никакая Тесла не изменят сознание сами по себе.

Здесь возникает довольно злая ирония: люди, считавшие себя марксистами, фактически подменили исторический материализм технологическим детерминизмом. Причём не только Стругацкие, а значительная часть советской интеллигенции шестидесятых.

Именно тут обнаруживается главная проблема футурологии шестидесятников.

Они довольно неплохо предвидели развитие производительных сил: автоматизацию, глобальные коммуникации, информационные сети, практически неограниченный доступ к знаниям, колоссальное увеличение производительности труда.

Но одновременно предполагали, что соответствующие изменения общественных отношений произойдут как бы сами собой, вслед за техническим развитием. А они не произошли. Капитализм получил технологии 21 века и успешно встроил их в отношения собственности, сложившиеся гораздо раньше.

В результате вместо освобождения человека от необходимости трудиться ради выживания мы получили общество, где фантастическая производительность труда соседствует с экономической незащищённостью, долговой зависимостью, концентрацией собственности и постоянной борьбой большинства за поддержание своего уровня жизни.

И самое интересное, что технический прогресс не просто оказался неспособен автоматически уничтожить эти отношения. Он предоставил верхам новые инструменты контроля над наёмным работником, потребителем и обществом в целом.

Смартфон не меняет классового положения своего владельца. Можно обладать доступом ко всем библиотекам мира, но если у тебя нет собственности и ты вынужден продавать своё рабочее время ради существования, то твои фундаментальные отношения с обществом остались прежними.

А значит, нет никаких оснований ожидать, что массовое сознание станет сознанием свободных людей Полудня только потому, что технически человечество приблизилось к описанному Стругацкими будущему.

Этот момент можно было предвидеть уже с учётом собственного советского опыта АБС. Ведь СССР уже демонстрировал, что даже формальная ликвидация частной собственности не равнозначна ликвидации отношений господства. Юридически собственность могла быть общенародной, а реальная власть распоряжаться производством, распределением и человеческими судьбами оставалась сосредоточенной в руках сравнительно узкой номенклатуры. Ключевой вопрос — не только кому юридически принадлежат средства производства, но и кто реально распоряжается общественным богатством, трудом и жизнью других людей.

А если так, то исторический прогноз нужно было строить не от вопроса «Какие машины будут у людей через сто лет?», а от вопроса «Кто будет владеть этими машинами, кто будет управлять ими и кому достанутся результаты их работы?».

И ответы на эти вопросы могли привести к будущему, куда больше похожему на Арканар, чем на Полудень.

Получается, что самая существенная ошибка шестидесятнической футурологии заключалась в том, что они переоценили способность технического прогресса самостоятельно разрешать социальные противоречия. И в этом смысле действительно оказались гораздо дальше от Маркса, чем сами предполагали.