Полудетектив. Полуфантастика. Уже скоро.

Вечерами, когда солнце садилось за океан так эффектно, что даже я - человек, разлюбивший красивые слова примерно тогда же, когда покинул родину, - иногда ловил себя на желании подобрать метафору, мы с Девом устраивались в открытой части кормы, за небольшим столиком, и ужинали.

С едой первое время было сложнее, чем с морем.

Когда я только приехал в Индию и несколько дней ждал начала рейса в гостинице для моряков, мне казалось, что к местной кухне я привыкну за неделю. В конце концов, рис – это рис, курица – это курица, а человек, переживший курсантскую столовую, вообще должен быть готов ко всему.

Оказалось, я переоценил свою подготовку.

Рис здесь подавали почти каждый день, но на этом сходство с привычной мне едой заканчивалось. К нему шли дал, овощи в густом соусе, самбар, лепёшки, какие-то острые смеси, маринованные овощи и ещё множество вещей, названия которых я поначалу даже не пытался запомнить. 

Иногда была рыба или курица. Иногда – что-то похожее на рыбу или курицу, пока не спрашивал. Потом перестал спрашивать.

Главной проблемой всё-таки оказались специи.

Сначала я осторожно пробовал всё понемногу.

Через несколько дней я научился выбирать то, что мог есть без последствий, и перестал геройствовать.

Теперь ужин выглядел примерно одинаково: рис, несколько небольших мисок с добавками, лепёшка, что-нибудь мясное или рыбное и неизменный запас воды рядом.

За ужином мы не торопились: сидели в кормовой части яхты, наблюдали, как темнеет океан и разговаривали – о работе, о доме или просто молчали.

Именно тогда я узнал, что Дев умеет говорить практически обо всём

Точнее, разговаривал в основном он, а я слушал и время от времени вставлял «угу», что его вполне устраивало.

Он рассказывал про деревню, откуда родом, – где-то в Керале, среди рисовых полей и пальм, где вся его большая семья, кажется, состояла из бесконечной вереницы дядь, тёть и двоюродных, каждый из которых имел твёрдое мнение по поводу его жизненного выбора. 

Он рассказывал про то, как впервые увидел море не с берега, а изнутри, с палубы рыбацкой лодки деда, и как его тогда стошнило прямо на улов, и дед не рассердился, а хохотал до слез. 

Он рассказывал про девушку, которая ждала его в деревне и которой он писал длинные голосовые сообщения каждый раз, когда была связь, и о том, что планирует жениться, «как только будет предъявить кое-что повесомее, кроме улыбки». 

Я в ответ рассказывал меньше. 

Про мать, которая знала, куда я уехал, но не знала всех подробностей, где именно я сейчас, на сколько уехал и что будет после этого рейса. 

Про то, что я и сам этого не знаю. Когда снова смогу вернуться домой и смогу ли вообще. 

Про то, что море единственное место, где не спрашивают документы. 

– Ты как будто прячешься от чего-то, капитан, – сказал мне Дев однажды вечером.  

– А ты как будто догоняешь что-то, – ответил я. 

– Может, это одно и то же, – сказал он, и мы оба замолчали. 

«Дакшина» медленно складывала свои панели на ночь. Как уставшая птица складывает свои крылья.

Я тогда ещё не знал, что этой птице осталось лететь всего трое суток.