Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 7.

Туров Владимир Семенович Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

Вот так, мы снова отступали, всё дальше и дальше на восток. Оставляя наши города и сёла. Настроение было жуткое и тягостное... Стыдно было глядеть в глаза людям, особенно старикам. Деревенские женщины, долго и молча, с укором смотрели нам вслед. Лишь молоденькие девчонки, когда случалось заходить в сёла, собирались вечером в своем клубе или в какой-то большой хате, с весёлым задором говорили: «Вот хорошо, что вы к нам пришли! Теперь-то вы нас не отдадите фрицу! Мы-то боялись, что у нас здесь нет военных». Но, увы, мы отступали дальше…

Так мы оказались в обороне у села Дедилово Тульской области. Наш 3-й батальон, охватывал село с южной стороны. Передний край проходил по окраине рабочего поселка, а моя 9-я рота оказалась на левом фланге. Я расставил свою роту по фронту обороны, и зашёл в один из домов. Как оказалось, там жила учительница. Они с дочерью пили чай, и хозяйка любезно пригласила меня составить им компанию.

Несмотря на войну в доме было очень чистенько, комнаты опрятно прибраны, и чай они пили в почти торжественной обстановке: с блюдечек, с чинным поведением за столом. Дочка, курносенькая, вполне миловидная ученица 9-го или 10-го класса, была очень смешлива. То и дело она прыскала от едва сдерживаемого смеха. Когда я стал уходить, она вышла со мной в сени, чмокнула меня в губы и убежала в дом. Я почувствовал, что моё лицо горит. Это был первый девичий поцелуй в моей жизни...

Через день-два произвели перегруппировку, и весь наш батальон занял оборону на западной окраине и далее вдоль дороги, идущей на запад, фронтом на юго-запад.

Фронт обороны роты был небольшим, но людей осталось совсем мало, и чтобы занять его, пришлось располагать бойцов на расстоянии 15–20 метров один от другого. И так во всех ротах… Стояли морозы, но окопы отрыли в полный профиль. Днём немец вёл себя относительно спокойно, а его методичный артогонь нас особенно не беспокоил. Гораздо больше волновало, что левый фланг у нас опять остался открыт, и только километра за два, на окраине Дедилово и далее по высоткам занимала оборону какая-то часть.

Всю ночь в расположении немцев слышался шум работающих или прогреваемых моторов. С каждой ночью он всё усиливался, а у нас по-прежнему нет гранат… Чтобы выяснить, что делается в расположении немцев, командир полка приказывает комбату провести разведку. А тот приказывает мне – узнать, что за моторы там шумят? Но кого послать, если людей почти не осталось? Пришлось идти самому.

Но надо сказать, что это обстоятельство меня нисколько не смутило. У нас в училище особое внимание уделялось скрытому переходу линии фронта противника. Вот, например, занимает оборону такой же батальон курсантов, так надо найти место для скрытого перехода. Нужно скрытно подползти, чтобы никто не заметил. Маскировку, естественно, тоже изучали. Это первоочередное дело. Приучали к выдержке. Командир взвода Муса Салбиев учил нас: «Запомните, нет такого поста, который нельзя обойти!» Так и подползали. Но если кто-то из командиров, проводивших занятия, заметит, сразу команда: «Отставить!» Снова повторяешь.

А тут задача не самая сложная. Устоявшейся линии обороны ещё нет, ночи на редкость тёмные. Но в одну ночь пошли, моторы вроде работали, а ничего не нашли. Вернулись ни с чем. Днём их опять слышно. Тогда я взял двух бойцов и пошли уже значительно правее расположения нашей роты.

Передний край обороны миновали благополучно, и вышли точно к той деревне, куда и планировали. Да, слышим, гул всё сильнее и сильнее. Понаблюдали за последним домом, вроде все спокойно. Зашли в него, там одна молодая женщина. Рассказала нам: «Немцев в деревне нет, а их танки находятся километрах в полутора в овраге, откуда немцы днём иногда приходят. Ищут кур, молока».

Ну, мы поползли туда. Земля уже мёрзлая, но снега ещё нет. Подползли, действительно, такой крутой склон в небольшую балку. Заглянули в неё, а там внизу крик, шум. И танки, танки, гудят. То ли просто двигатели прогревают, то ли ещё что, кто его знает, темно ведь. Но то здесь, то там, то и дело блеснёт огонёк фонарей. Ну что, теперь всё ясно, где танки.

На обратном пути опять решили зайти в эту избу. Чтобы попросить хотя бы водички, или если есть, молока. Потому что на фронте человек всегда хочет пить. И не только летом. Почему-то и зимой, и всегда хочется пить, пить, пить. Видимо от нервного напряжения. В общем, зашли к ней.

А я одного бойца оставил на улице охранять, а второго поставил за домом со двора. Дверь открывалась наружу, за ней сени, и уже потом двери в избу. И только мы зашли, я даже не успел ничего спросить, но коптилку она уже зажгла, как вдруг услышали за окном лающую речь. Она вскрикнула: «Немцы!» И получилось что? Они открывают первую дверь, а я как раз открывал дверь в дом, и встал за неё. Три немца зашли в дом, закрыли за собой дверь. Тут я выскочил через другую дверь на зады, в огород, и мы как побежали от этой избы… Вот тебе и попили водички… Едва не попались в лапы немцам из-за своей беспечности.

Когда вернулись, я доложил командиру батальона, где танки. Ушёл в роту, но вскоре прибегает связной: «Явитесь к комбату!» Прихожу к Шутову, оказывается, меня просят лично явиться в штаб полка. Видимо их данные не сходятся с моими. – «А как я роту оставлю?» — «Ничего!» Ну, я и пошёл. Штаб полка находился в деревне северо-западнее Дедилово, в 2–2,5 километрах от КП батальона. Под сильным арт-огнём вышел на возвышенность, и увидел, как с юго-восточной стороны немцы с танками ведут наступление на соседа. Оттуда долетали уже и пули. Шквал огня обрушился и с фронта нашей обороны. Пришлось передвигаться короткими перебежками, но казалось, что расстояние не сокращается. Не просто усталость, а крайняя изнурённость давала о себе знать. Ведь две ночи подряд пришлось ходить в разведку. А после последней ночи не пришлось, не только вздремнуть, но и просто посидеть. Всё тело дрожало от усталости и перенапряжения, а тут надо идти под ураганным огнём в штаб полка...

Но что интересно, само Дедилово не обстреливалось. Артналёт как бы окаймлял село: с северо-востока на север, потом спускался до западной его окраины, т.е. до нашего района обороны, и дальше вдоль дороги, точно по нашим окопам, на запад. Значит, немец тоже вёл разведку и знал, что там наших войск нет.

По мере моего удаления от батальона огонь сзади не ослабевал, а, наоборот, усиливался. Усиливался он и слева, и справа от меня. Наконец, выбрался наверх. Оттуда до крайних домиков деревни – рукой подать, но тут уже пули вовсю летят с северо-востока. Пришлось ползти.

А пока я поднимался, пошёл снег. И так внезапно, прямо валит огромными хлопьями. Быстро занесло всё это место. И пока я дополз до места, где штаб полка находился, там уже всё белым бело. Пока добрался, некоторые дома по деревне уже запылали. А в том доме, где стоял штаб полка, разбитые окна, дверь. Подхожу, думаю, что такое? И главное, никого не видно. А я ещё по дороге нигде никого не встретил, думаю, странно…

Захожу сзади, вижу, из окна выпрыгивает человек в нашей шинели. Подхожу: «Вы кто?» — «Помначштаба 956-го полка». – «А где все?» — «Так ушли уже». – «А куда?» — «Не знаю». Как не знаю? Ну, ладно, нас уже двое. Тут от другого дома к нам подбежал боец комендантского взвода. Я обрадовался, что нас уже трое, но думаю, куда же идти? Идти на восток и север уже не имеет смысла, с той стороны уже всё пылает, значит там немцы. А южнее они и раньше были. Говорю им: «Вот что. Надо идти на северо-запад», потому что это наша территория и там пока никакого огня нет. Мне никто не возражал, не усомнился в моих действиях, полностью доверились мне. У меня же самого не было уверенности, просто какая-то интуиция подсказывала, как действовать в данной конкретной обстановке.

И вот повёл я их на запад. Подходим к какой-то снежной лощине, и видим внизу сбившихся в кучу человек тридцать в белых маскхалатах. На снегу их почти не видно. Если б не разговор, мы бы их и не заметили. Разговор вроде русский. Кричу им: «Вы кто?» — «А вы кто?» — «Мы такие-то». Подходим, разговорились, оказывается это взвод стрелков из сибирской дивизии, которая только вчера попала на передовую, и в этой кутерьме они заблудились. Говорю их лейтенанту: «Хорошо, я вас сейчас выведу! Пойдёмте на северо-запад». – «Нет, я туда не пойду! Там немцы». – «Немцы вот, — показываю, — сзади нас!» Он ни в какую: «Нет, я не пойду!», ну, это вполне логично для человека только прибывшего на фронт. Тогда я стал объяснять всему строю: «Товарищи бойцы, я командир 9-й роты. Воюю столько-то, так что кое-что понимаю. Предлагаю, подчиняться мне и я вас выведу». Они пошумели-пошумели, но согласились. Тут уже и младшему лейтенанту пришлось согласиться.

Повёл их, а сам понимаю, что из этого мешка надо успеть выбраться до утра. И вот когда с правой стороны увидел «тёмный коридор» среди пожарищ, сразу повернул туда и действительно вышли к своим. Причём, прямо в их дивизию. Эти бойцы были мне очень благодарны, но мы-то своих не нашли. Пошли искать, и только на исходе дня пристали к обозу нашей дивизии. Когда ездовых увидели, такая радость была. – «Где штаб дивизии?» — «А бог его знает…»

Отправились искать уже свой полк, и догнали его на подходе к Сталиногорску (ныне город Новомосковск Тульской области – прим.ред.) По дороге плетётся жиденькая колонна, по одному-два человека, изнурённых бойцов — жуткое зрелище… Мои разведданные и донесения понятное дело никому уже не нужны. А в роте у меня осталось два бойца, из которых один – ездовой, но чуть позже подошло ещё пять человек.

Заняли оборону в нескольких километрах юго-западнее Сталиногорска. Кажется, в районе электростанции, она оказалась сзади нас и справа. Но оборонять город пришлось недолго. К сожалению, об этих боях я очень смутно сейчас помню. Сказалось неимоверное физическое и нервное переутомление последних недель. Всё менялось как в калейдоскопе.

Моей роте определили участок обороны. Но что такое рота, в которой семь бойцов и командир? Мы копали окопы в мёрзлой земле, раскладывали по 4–5 винтовок, устанавливали ручной пулемёт и день и ночь дежурили, наблюдали. Потом долбили новые окопы и так каждую ночь. Но немец быстро нас сбил оттуда, и батальон отступил на станцию Узловая.

По приказу комбата моя рота оседлала дорогу, идущую от станции на северо-запад. У моста через речку отрыли несколько окопов. Канавку через дорогу прорыли, чтобы переползти если что. Ручной пулемёт я установил справа от дороги, а слева от неё два противотанковых ружья, которые нам дали в роту. Но как с них стрелять, бойцы, конечно, не знают. И вот тут мне пришлось встретить танки Гудериана из этих ружей.

Они спустились с возвышенности, их, по-моему, три было. Я стрелял по ним, они попятились-попятились и ушли назад. Разведка что ли была, или что, во всяком случае, больше они не появлялись. Тут мы узнали от коменданта, что искать свой полк и свою дивизию бесполезно. Её больше не существует… Получен приказ – всех бойцов передать в другие части, а комсостав отправить в управление кадров Западного Фронта. Вот этот Максимцов Михаил Данилович, который потом стал генералом, рассказал мне на 35-летии Победы, что от дивизии к тому моменту оставалось всего около двухсот человек. Это с ездовыми, писарями и прочими. Вот так нас расформировали, и закончился мой боевой путь в 956-м стрелковом полку 299-й дивизии.

В Москву мы отправились втроём: воентехник нашего полка, командир миномётной роты лейтенант Бова и я. Но никаких документов нам не дали: ни предписания, ничего. Сказали только, что нужно добираться в Серебряные Пруды.

Помню, подъехали к тёмной, холодной, молчаливой Москве на рассвете. Прежде чем выйти из вагонов, нас всех проверили. Когда вышли из вагонов, снова проверили документы. Перед входом в вокзал стоит огромная толпа, почти все военные – снова проверка документов. Вот тут мороз сразу дал о себе знать. На вокзале при переходе из одного зала в другой – снова проверка. А все спешат, таков уж военный человек — он не может пребывать в бездействии, надо ехать туда, куда направили.

Выходим с вокзала, а напротив как раз открылся продовольственный магазин, и нас мороз загнал в него. Где-то конец ноября, но холодно невозможно. Мы в шинелях, но в пилотках, и мёрзнешь просто немилосердно… Да и видок у нас был: форма вся порвана-перепорвана, я в ботинках, но вместо обмоток голенища хромовых сапог…

В общем, заходим в магазин, у-у-у, чего там только нет. Запах такой ароматный от этих конфет, печенья и хлеба… А мы же холодные, голодные, несколько суток ничего не ели. У меня оставались какие-то деньги, да ещё в планшете погибшего Бобкова, нашёл сколько-то тридцаток. Подходим к одной продавщице, дайте нам то-то. Та глаза округлила: «Вы что, товарищи военные? Вы откуда свалились? Всё же по карточкам!» — «Мы с фронта!» Она всё равно ни в какую: «Только по карточкам!» Я говорю: «Ну, продайте хоть что-то. 300 рублей даю!», хотя там цены на хорошие конфеты, допустим, пять рублей. – «Да вы что?!» Тогда мы пошли к заведующей. Та отвечает: «Товарищи военные, ни в коем случае! Не могу — хоть стреляйте меня! Такой приказ!» Так мы и ушли оттуда. Ничего, даже конфеточки нам не продали. Лучше бы совсем не заходили в этот магазин…

Пошли по Москве, а там на каждом углу патрули. Только и успеваешь документы показывать. А мы промёрзли до костей, пальцы рук окоченели, ноги уже перестали чувствовать холод. Одолевал голод, зло брало. Неизвестно куда идти, а патрули, ничего подсказать не могут. Где ни спросим: «Как нам выехать на Серебряные Пруды?», нам или не отвечают, или одни говорят в одну сторону, другие в другую.

Увидели трамвай, сели в него обогреться. Едем и спрашиваем: «Как выехать из Москвы?» Но все молчат, кругом одни настороженные взгляды. Хорошо в тамбуре попался капитан-артиллерист, он понял, куда нам нужно: «Вот, что товарищи. Садитесь на такой-то трамвай, едете на нём до конца, потом повернёте направо и подниметесь по переулку наверх. Там будет пивнушка с правой стороны. В ней спросите у старичка, он вам дальше дорогу объяснит». И действительно, он всё правильно объяснил.

Заходим, там старичок пиво продаёт. Спрашивает нас: «Вам холодного пива или подогретого?» — «Горячего!» Ой, какие же мы были дураки… Выпили этого пива, а мы же голодные. В этом тёплом помещении да после пива на пустой желудок, нас так разморило. Ноги ватные, в голове всё закрутилось, веки сами собой слипаются, есть захотелось ещё больше. Умоляли его, хоть что-то нам продать съестного, все деньги предлагали, но у него совсем ничего не было. Но хуже всего то, что в пальцах рук и ступнях так закололо, что хоть плачь, хоть кричи…

Посидели-посидели, а идти-то надо. Пошли на товарную станцию, там нам дежурный подсказал, на что сесть. И говорит: «Я машиниста предупрежу, чтобы он там притормозил, и вы спрыгнете». Это же товарный эшелон. Ну, так мы и доехали. Он притормозил, мы с тормозной площадки спрыгнули. Там нас приняли, подсказали куда идти. Там же таких как мы много приходило.

К моему удивлению управление кадров фронта оказалось весьма большой частью. Командиры разных званий и рангов сведены в роты, даже часовые и патрули тоже из числа командного состава. Это было странно для нас, чтобы дневальным стоял лейтенант или часовым – старший лейтенант. В строевой части с лейтенантом Бовой получили направления в разные роты и больше с ним никогда не встречались.

Все отделы работали круглосуточно. Для начала мне выписали направление в столовую. Около полуночи прихожу туда, мне сразу всё поставили. Всё горячее, э-э-э, думаю, да я, наверное, в рай попал… Поужинал и после оформления разных документов, только в два часа ночи лёг спать, как тут же меня вызвали в штаб.

За столом в комнате сидело человек пять-шесть суровых военных со шпалами старшего начсостава, знаками различия политработников, и со знаками НКВД на рукаве – в овале меч, пламя. Только строевых командиров среди них не было. Начали расспрашивать, нет, это не то слово. Они начали орать, кричать на меня, перебивая друг друга, оскорбляя меня и молокососом, и паршивцем за то, что я сказал, что дивизию нашу разбили, что нашего полка и батальона больше не существует. Кричали мне: «… можно разбить отделение, взвод, ну, в крайнем случае, «паршивую роту под командованием такого молокососа», — это дословно их выражение, — но не батальон, и тем более полк! Никогда!» И далее, что это моя провокация, что меня судить надо, и всё в таком же духе. А когда я рассказал, как выходили с полком, как дивизия потеряла один полк целиком, из второго вышел один батальон, а наш полк вышел из окружения и взял у немцев город Белёв, они с новой силой набросились на меня. Что я, мол, сплетник, паникёр, и что целая дивизия не может попасть в окружение и т.п. Я стою, молчу, им же виднее… А сам думаю, ведь при выходе из окружения нам командир батальона сказал, что в окружение попала вся наша 50-я Армия. Ладно, отпустили: «Ну, иди!» Но вышел я оттуда словно оплёванный, оскорблённый, морально убитый, униженный и угнетённый…

Вернулся в свою комнату почти под утро. Тут уже не до сна. После завтрака помылся в бане и получил направление на склад: «Идите, переоденьтесь!» Там мне полностью выдают абсолютно всё, от сапог и портянок до шапки. Причём всё новенькое, сумка аж скрипит. Показываю на своё старое: «А это?» — «Забирайте с собой!»

Перед обедом вызвали в строевую часть. Заполнил анкеты, документы. Тут мне капитан шёпотом сообщил, что здесь в отделе кадров находятся комиссар и командир нашей 299-й дивизии. Вернулся в комнату, только хотел уснуть, опять вызывают. Прихожу: «Вы за какое время не получали довольствие?» — «За такое-то». – «А документы есть?» — «Да какие документы?» — «Ну ладно, получите за два месяца», и выдали мне около 3-х тысяч рублей,

Прихожу, а со мной в комнате жили техник-интендант — тоже молодой, лет двадцати пяти, и чуть постарше — старший сержант интендантской службы. Я ещё удивился, почему в управлении кадров командного состава оказался сверхсрочник? Предлагают мне в карты сыграть. – «Нет, не буду. Я посплю». Всё-таки уговорили меня. Вначале схитрили, дали чуть выиграть, и тут же раздели до основания. Почти все эти три тысячи им проиграл… Но в планшете ещё оставалось около двух тысяч и после ужина они «мне дали отыграться». Проиграл и их… А когда отказался играть с ними на пистолет и новое обмундирование, они, пошептавшись, и ушли к новичкам в другую роту. И только после этого мне рассказали, что эти двое там уже больше двух месяцев живут. Отлынивают от фронта и целыми сутками играют в карты. Раздевают всех подчистую в «очко». Притом играют всегда только в паре, и в основном с такими же неопытными новичками, которые перед отправкой на фронт получают большие деньги. До сих пор не понимаю, как такие люди могли там окопаться? Ведь тут же мне рассказали, что двоих недавно судили и расстреляли. За то, что они присвоили себе звание лейтенантов, будучи старшими сержантами.

Около полуночи меня вызвали в строевую часть, и вручили предписание убыть в штаб 50-й Армии, из которой я и прибыл сюда: «Её штаб находится в Туле, там и получите назначение». Так мне и не удалось выспаться. Опять в Москву еду, а оттуда по узкоколейке до Тулы. Там ни одной минуты лишней, быстро всё расспросили и выдали предписание – «отбыть в 290-ю дивизию командиром стрелковой роты. Доберётесь до неё так-то». И вдогонку уже кричат: «Зайдёте сейчас на склады, может, там попутная машина окажется». Действительно, на складах нашлась попутка, и под вечер я уже был в штабе дивизии. Но часовой в штаб меня не пускает. Вызвал какого-то командира, тот в застёгнутом полушубке и звания я не видел: «Дайте предписание!», и ушёл.

Сел в сенях на сундуке, раскурил цигарку, тут мимо проводят трёх немцев. Часовой мне рассказывает: «Это антифашисты, они втроём перешли на нашу сторону, с ними часа три беседовал комиссар дивизии, и решили их отпустить обратно к своим. Чтобы они вели работу среди немцев, и те сдавались в плен». Тут вышел молодой штабист, и вручил мне предписание в 878-й стрелковый полк.

На попутных санях поехал в полк. Помню, выехали из реденького молодого лесочка, и сразу же оказались перед возникшей перед нами деревушкой. Тут как раз налетели два немецких самолета. Пикируют, обстреливают, хотя в этой деревушке и так почти все дома сожжены или разрушены. Пожилой ездовой указал мне, где находится штаб полка, но я попросил подвезти меня прямо к дому. Подъезжаем, а вокруг этого домика бегают люди. То за одну стену забегут, то за другую. Но они же в белых маскхалатах или в полушубках, а я в новенькой шинели, шапке и чёрных яловых сапогах. Прямо как мишень на белом снегу. Ну, я понимаю, что они так прячутся, но разве можно так командиру унижаться? Бегать так от какого-то самолёта? Тут один из них подбегает, и на меня матом кричит: «Вы что тут делаете?! А ну убирайтесь ко всем чертям!» Когда самолёты улетели, я представился командиру полка. Им оказался майор Штивель, тот самый, который на меня ругался…

Но у него оказывается, всего две стрелковые троты. Ни батальонов, ни батарей, ничего, вот такой там полк… Со мной он даже не поговорил. Хоть узнать, откуда я, кто такой, где, что? Сразу даёт указание: «1-я рота ушла к немцам в тыл, а ты пойдёшь во 2-ю. Сейчас же поезжай туда, рота ведёт наступление на деревню. Только там сейчас есть командир роты. Старший лейтенант, в годах, но он не тянет. Так что представься не командиром роты, а представителем штаба дивизии. Вмешивайся во всё, но во время наступления менять командира роты нельзя». И здесь же отдаёт распоряжение одному: «Вызови ему подводу!»

Поехал я на этих санях, а дело уже под вечер. Стало сереть, а стрельба всё сильнее и сильнее. Пули уже визжат и ездовой говорит: «Дальше не поеду!» Развернулся и что есть силы назад. А я вижу, как фигурки людей в белом перебегают, падают, и побежал к этим цепям. Бегу, тут крик: «Кто там бежит?» Я же в своём тёмном их выдаю. Но тут совсем стемнело, и бой уже шёл в деревне.

Ко мне подбежал мужчина лет 30–35, оказался старшина роты, кто-то из комсостава: «Вы кто?» — «Я представитель штаба дивизии Туров». Зашли в дом, где собрался весь комсостав. На меня все смотрели, как на пришельца с другой планеты. Они же все в маскхалатах, а у меня сверкают золотые пуговицы шинели, нашивки на рукавах, малиновые петлицы, два наплечных ремня скрипят. Всё на мне новое, непривычное для фронтовой обстановки.

Смотрю у политрука роты в петлицах три кубика и перекрёстные гаечный ключ и молоток: «Да, я старший воентехник. Работал мастером на заводе в Сибири, а когда война началась, меня призвали». И представляет: «Это старший лейтенант Семёнов – командир роты. А это военфельдшер – Капустина Шура, санинструктор Тося, старшина роты такой-то». В общем, всей компанией сели за стол, начали есть. А у меня же за эти дни: и недоедание, и сплошной холод, и не спал несколько ночей, голова вот такая, ничего уже не соображаю, и в этом тепле меня совсем развезло. А эта Шура такого же возраста, как и я. Говорю ей: «Шура, у меня голова болит невозможно. Ничего не соображаю. Что у вас есть?» А она так посмотрела с некоторым пренебрежением, и с иронией в голосе отвечает: «У нас здесь фронт. Мы тут раненых лечим, а больных у нас не бывает. Мы воюем!» Политрук это услышал, ухмыльнулся, подмигнул мне: «Вы курите? Давай выйдем!»

Вышли с ним, цигарки скрутили, закурили, он и говорит: «Значит, вместе будем воевать. Я тоже с Урала, леса знаю». А я же помню предупреждение командира полка, не выдаю себя: «Не знаю, надолго ли…» Он берёт меня за плечо: «Ладно-ладно, знаю. Я же вижу, что ты командиром роты прибыл. Я ещё там, в цепи догадался». Пришлось сознаться ему: «Да, но об этом объявим всем только завтра». И он мне рассказывает: «Рота у нас большая, и 250 и 280 человек бывает. Потому что комсостава нет и нет смысла батальон формировать. Так что командуй ротой, а Семёнов будет заместителем».

Зашли в дом, и он тут же попросил старшину выдать мне маскхалат и валенки. Потому что в сапогах я точно ноги отморожу. А старшина то ли понял, кто я, во всяком случае, тут же мне всё и выдал. А я-то валенки никогда не носил, сразу надел их, чтобы разносить, и удивился, что ходить в них совсем непросто. Вот так я стал командиром этой роты, и начал водить её в тылы. Дело вот в чём.

Это было уже начало декабря, 6-го началось контрнаступление, а я прибыл в роту 7-го, и сплошного фронта у нас не было. Поэтому практиковалось, что моя 2-й рота наступает с фронта, а 1-я рота, чтобы отвлечь, заходит с тылу и наводит шорох. Причём, наступали только по ночам. Только на эту деревню наступали засветло, потому что 1-я рота уже перекрыла все коммуникации с тыла, поэтому немцы особенно не сопротивлялись. А дальше наступали только по ночам. Чтобы не обнаруживать, что у нас не так-то много сил. Ну что такое триста человек на большое село? Тем более, справа-слева никого нет. А так 1-я рота зайдёт подальше в тыл, и у немца сразу впечатление, что мы уже далеко прорвались. Сразу, конечно, полегче.

Из-за нехватки командиров в роте было три взвода по четыре отделения. В каждом отделении по 18–20 человек. Вооружение — обычные винтовки, ручные пулеметы и всё. В полку была пулемётная рота – 4 пулемёта. И всего одно 76-мм орудие с двумя снарядами к нему... Так что это было мудрое решение – наступать только по ночам. Но я не знаю, кто его принял – комполка или кто. А иногда мы и двумя ротами в тыл уходили. Но 1-я рота на одно село наступает, а моя на соседнее. И в принципе мы всегда действовали раздельно. Совместно действовали всего раза три за два месяца.

Мы научились без потерь переходить линию фронта. Пригодился мне и опыт, когда я ходил в разведку. Но одно дело, когда идёшь небольшой группой, и совсем другое, когда идёшь целым подразделением. Это уже намного сложнее. Все-таки 280 человек, это не игрушки, тут надо основательно готовиться. Перейти-то можно, а вот чтобы нас и в тылу не обнаружили…

Процедура была такая: вечером я с политруком иду к командиру полка, где получаем боевой приказ на наступление на населённый пункт, который обычно находился в 4–8 километрах от нашего расположения. Данных о противнике – никаких. Здесь же, после получения задания, получали пополнение бойцов. Подчас по 40–60 человек. Тут же им всем выдаются валенки, масккостюмы, винтовки, патроны, гранаты. Но некоторые не умели даже из винтовки стрелять. Помню, случай, когда старшина, вручал одному винтовку, вдруг слышит от него вопрос: «А как с неё стрелять?» Старшина вырвал обратно винтовку, открыл затвор, вложил патрон, закрыл затвор, поднял ствол вверх, выстрелил: «Вот как надо стрелять!»

А в это время писарь старался записать новеньких. Но ведь всё это делалось на улице, ночью, на морозе, а иногда надо было спешно выступать на задание, поэтому даже не успевали их записать. Внезапно пришли, тут операция, бой и… Вот так мы и воевали. Мне запомнился один случай.

Брали какое-то большое село. Большой бой, немцы вначале оборонялись, но к середине ночи мы их переломили, и пошли вперёд. А это село тянулось с востока на запад, и немцы выгоняли людей из домов, вскрывали пол, выпиливали оконце на уровне земли и устанавливали там пулемёты. И если они своим огнём нас останавливали, то мы не могли двигаться. Так и лежали на снегу в белых масккостюмах. Не халатах, а именно костюмах – куртка и штаны. На голову капюшон, а на лицо марлевая накидка. Причём, эти костюмы заменяли по первому требованию. Если нужно, так сразу.

А в центре села с левой стороны стоял большой дом, крыльцо хорошее. Тут выбегает мой боец и кричит: «Товарищ лейтенант, идите сюда быстрее!» Я вернулся к нему, захожу. Как сейчас всё помню… На столе стоит немецкая стеариновая коптилка, круглая такая, и в ней ещё светится огонёк. А на полу распластавшись, лежала женщина. Мне показалось, огромная, а это на ней большущие юбки. Голова у неё, висок и лоб, прострелена, и оттуда растекается тёмно-красное пятно. Рядом лавка вдоль стены, а на ней тельце грудного ребёночка, с неестественной вытянутой ножкой. Голова его расплющена и вся в крови… На лавке и на стене серо-красное пятно, а весь стол забрызган серо-тёмной массой… Это значит, его за ножку взяли и об стенку головой… Вот так фашисты с нами воевали… Но в селе не оказалось ни одного человека, всех угнали. То ли женщина не успела собраться, то ли она отказалась, но её застрелили, а с ребёнком вот так вот… Подобные случаи мне встречались и потом.

Всех угнанных жителей немцы использовали на очистке дорог от снега. А морозы ведь сильные, снега обильные и вот эти тоннели высотой больше трёх метров. В них мы находили и брошенную технику, и замёрзших людей. Вначале мы думали, что это немцы, и не обращали внимания. И только потом заметили, что это местные жители: старики, женщины, дети… Но лишь некоторых успевали достать ещё живыми, измождёнными, так они рассказывали, как их угоняли. Ни пищи им не давали, ни воды, ничего, и они естественно, только снег ели…

Однажды наша разведка сообщила, что в соседних деревнях, за 6–7 километров, немцев нет. Я днём вывел роту и повёл по дороге по открытому полю. А с левой стороны от дороги на возвышенности лежали замёрзшие трупы. Несколько девочек лет по 10–12, простреленные… Несколько мальчишек лет 13–14 с простреленными головами… Женщины, совсем маленькие дети… А в самом конце лежал маленький старичок в кожушке с простреленной грудью. Мне запомнилось, как его реденькая бородка, развевалась по ветру… А ещё дальше бугор какой-то и у него женщина сидела. Она то ли сидя, то ли полулежа, прижимала к полурастёгнутой груди самый дорогой для неё закутанный комочек. Это был ребёнок, может даже грудной. Из его маленького носика надулись розовые кровяные пузыри, а из ротика текла тоненькая красная струйка… И у него и у неё в голове отверстие от пули… Все это видели, и тут уже никакой агитации, никаких слов не требовалось…