Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 8.

Туров Владимир Семенович Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

После этого рота брала пленных?

По поводу пленных у нас был строгий приказ – над пленными не издеваться и сразу отправлять их в тыл. А за издевательство над пленными полагалось суровое наказание. После первых боёв под Москвой вышел особый приказ – всех полицаев и пособников немедленно отправлять в вышестоящие штабы! Дело в том, что поначалу, когда мы захватывали деревни, немцы ещё не угоняли людей. В том числе оставались и полицаи со старостами. Случай вам расскажу. Он произошёл ещё в те дни, когда я только принял роту.

Поздно вечером ворвались в какую-то большую деревню, успешно заняли её, и на центральную улицу сбежался народ. Вокруг нас женщины, подростки, старики, всего человек двести. Бросились нас обнимать, целовать. Начался стихийный митинг. Политрук пару слов сказал, потом говорит: «Вот перед вами командир роты, которая вас освободила!» Ну что я мог сказать? Мы вас освободили и т.д. и т.п., а сам думаю, как мне роту покормить? Подводы-то наши с продуктами отстали. Спрашиваю людей: «А кто у вас тут за старшего?»

Тут одна из женщин кричит: «Так вот же староста стоит!» Толпа расступилась, вижу, стоит маленький, щупленький, но ещё шустрый старичок. Тут другая кричит: «Бабы, да вы что?! Он же председателем колхоза был!» Опять крики: «Да разве он по своей воле стал? Что он тебе плохого сделал?» — «Нет, ничего не сделал! Он хороший, ничего плохого никому не делал!» Я у него спрашиваю: «Действительно председателем колхоза был?» — «Да. А куда я по старости лет эвакуироваться могу?» — «Вы, как бывший председатель колхоза, сможете организовать, чтобы нам к утру испекли килограммов триста хлеба?» Он подумал-подумал: «Бабы, как вы?» — «Можем! Можем!» Говорю старшине: «Раздай им муку и развези по домам!»

Вдруг одна женщина как закричит: «А тут и полицаи ещё остались!» Бабы загалдели, закричали наперебой, что из деревни не успели сбежать два полицая, которые «были как звери». Я послал за ними. Один жил недалеко, а за другим бойцы долго ходили. Притащили их, перед нами поставили – оба среднего роста, коренастые, лет по 25–30. Тут уже сплошной крик, шум: «Они над нами издевались! Мы убьём их!» Каждая старается схватить и ударить… Я спросил, но скорее обращался сам к себе и политруку, чем к деревенским жителям: «Ну, что будем делать?» Тут все стали кричать: «Расстрелять подлецов! Смерть предателям! Нет им пощады!» Да, думаю, видать здорово вы людям насолили… Ну, и конечно, тут же их расстреляли… Ни одного слова в своё оправдание они не произнесли и ни о чём не просили. После я узнал, что в толпе женщин стояла жена одного из них, но и она за него не заступилась.

Сейчас я понимаю, что так поступать было нельзя. Потому что среди них вполне могли оказаться люди, которых специально оставили выполнять задание нашей разведки. Но что было, то было. Тогда и возраст такой, и обстановка не та. Шла война, а на войне законы суровые…

Ближе к утру от председателя колхоза поступили первые буханки хлеба. А буквально накануне вечером в штабе полка мы впервые получили посылки от тружеников тыла. Неизвестные нам люди от чистого сердца отправляли на фронт вышитые кисеты для махорки, курительную бумагу, портсигары, мундштуки, носки и вязаные перчатки, портянки. В отдельных посылках встречалось даже сало, случалось, клали и довоенные ещё поллитровки с водкой. Но самое главное — в каждой посылке лежали письма от женщин, девушек, школьников, с наказом крепче бить немца, и быстрее вернуться домой с победой.

Несколько посылок тут же открыли, прочитали тёплые, бесхитростные строки, рассмотрели любовно вышитые кисеты, но особенно нас поразили засушенные коржики из ржаной муки грубого помола на соде. Люди слали нам самое дорогое, отрывая от себя, от детей.

Эти посылки мы с политруком лично распределяли так, чтобы никому не было обидно, старались каждого осчастливить. Командирам взводов и особо отличившимся в боях, посылки вручал либо я, либо политрук. Для них мы специально выбирали посылки либо потяжелее, либо в которых что-то булькало. Знали, что они непременно поделятся со своими товарищами. И всегда мы вручали посылки торжественно, как награду. Да это и была самая настоящая награда, ведь в 41-м я ни разу не видел, чтобы кого-нибудь наградили. Даже когда пошло контрнаступление под Москвой, у нас тоже никого не награждали. Но мы не были в обиде. Мы считали своей обязанностью очистить родную землю!

Кроме того старшина роты раздобыл где-то сливочное масло, почти по 50 граммов на человека. И мы с политруком, заместителем командира роты, Шурой Капустиной, Тоней и старшиной устроили грандиозное пиршество с чаепитием. Тут и содержимое посылок, и только что испечённый, ещё горячий хлеб, и сливочное масло, и найденная в одной из посылок пол-литровая бутылка водки. Еще довоенная. Мне она показалась горькой, противной, а мой заместитель с политруком оценили её по достоинству. Они же постарше были, и знали в этом деле толк. В общем, во всей роте было настоящее пиршество и веселье.

На рассвете меня вдруг вызвал командир полка, и предупредил, чтобы мы взяли с собой побольше людей и три подводы. Уже рассвело, когда мы подъехали к избушке, где майор Штивель с комиссаром полка, подтвердил приказ на оборону и указал, что за это время надо усиленно обучать людей … ходить на лыжах: «Без лыж мы слишком медленно продвигаемся». Я понимал правильность решения командования, т.к. наступая по пояс в снегу, мы не только выбивались из сил, но и несли очень большие потери.

Получили на весь состав роты новые лыжи, палки, крепления, ватные брюки, телогрейки, полушубки, валенки, бельё, а новых белоснежных масккостюмов выдали аж почти на три состава роты, более 600 штук. Вернулись в роту, распределили лыжи по взводам, но оказалось, что из роты почти никто не умел даже стоять на лыжах. В том числе и я. В этом отношении только политрук, старшина да командиры взводов оказались «на высоте». Поэтому я приказал — отныне любое передвижение производить только на лыжах!

Все поочередно, группами учились ходить на лыжах в глубине обороны, в балке. Там же, кстати, прямо на открытой снежной полянке, защищённой от чужих глаз кустарником, старшина организовывал «баню», и всего за день успели помыть в ней почти всю роту. А меня взялся учить сам политрук, он, по-моему, прекрасно ходил. Но чтобы никто не видел, как я учусь, мы с ним спускались в балку за кусты, там я учился ходить, и весь взмокший возвращался на КП.

В этот же день, под вечер, я по собственной инициативе выслал на левом фланге роты разведку во главе с командиром 1-го взвода, чтобы разведать силы противника в деревне, отстоящей от нас на три-четыре километра. Но младший лейтенант произвёл разведку безответственно, плохо, почти ничего не узнал. Поэтому в последующие две ночи я снова посылал его в эту же деревню.

На третью ночь, нас с политруком вызвал командир полка, и приказал наступать на деревню, о которой мы пытались собрать разведданные. Получили пополнение человек тридцать.

Когда вернулись в роту, взводы уже были стянуты в центр деревни. Поставил задачи командирам взводов, и отдал приказ о наступлении. Наступление должны были поддерживать два «максима», под командованием политрука пулемётной роты.

Наступление началось успешно. Несмотря на то, что для многих передвижение на лыжах, особенно перебежки, были делом новым, мы без особых потерь достигли немецких окопов, такой снежный вал, облитый водой. Выбили оттуда немцев, да так, что на дороге они бросили свою малокалиберную скорострельную пушку, два станковых пулемёта, боеприпасы и даже винтовки. Удирали они здорово.

Наши «максимы» установленные на лыжи, крепко помогали на левом фланге. Цепь роты, растянувшаяся до полутора километров по фронту, хорошо была видна по теням, отбрасываемым ярко светившей луной. Многие бежали уже без лыж, проваливаясь в снегу, но мы уже подобрались близко к цели, примерно в двухстах метрах от деревни. Немцы нас тоже хорошо видели и вели шквальный ружейно-пулемётный огонь.

Когда нашу цепь накрыли их миномёты, у нас остался единственный выход – как можно быстрее ворваться в деревню. Вначале она была серой, тёмной, но вот загорелся один дом, второй, третий. То ли немцы зажгли их, собираясь бежать из деревни, то ли дома загорелись от наших пуль, но вся деревня, расположенная на склоне пригорка осветилась и мы видели беспорядочную беготню немцев по улице.

Я принимал все меры к тому, чтобы выйти из-под обстрела миномётов, как можно быстрее достигнуть деревенских построек и тогда уж, считай, деревня будет наша. Лыжи только мешали, и их давно пришлось бросить. Не обращая внимания на огонь противника, мы левым флангом вплотную подошли к южной окраине деревни, спускавшейся в низину, заросшую редким кустарником.

В зареве пожарищ было видно, как немцы колонной человек 20–30, а потом и отдельными группами побежали из деревни по дороге, поднимающейся на пригорок, на запад. Их огонь резко ослабел, а миномётный обстрел прекратился. Левофланговые ворвались в деревню, а наш центр, где находился и я, был уже почти у самой деревни.

И вдруг, справа от меня, примерно в 150–200 метрах в нашей цепи раздался душераздирающий крик: «Куда гонишь? Патронов нет, а нас на убой гонишь!» Один за другим залегли и бойцы, бежавшие рядом с тем, кричащим. Я, услышав это, тоже как бежал, так и остановился. Потом, там справа побежал за тем бойцом один, второй, третий… Всё больше бойцов начало ложиться. Я немедленно кинулся туда, кричал: «Стой! Ложись! Вперёд!.. Немцы уже из деревни бегут!..», и в таком духе всё. А на левом фланге наш станковый пулемёт уже строчил вдоль деревенской улицы из-за сарая деревни.

Но какая-то неуловимая сила донесла возникшую справа в центре панику и туда. Политрук роты, находившийся на стыке 2-го и 3-го взводов, левее меня, принимал все усилия остановить побежавших людей назад, но тщетно! Люди бежали назад... Я с помощью связных остановил возле себя несколько человек, но продолжать ими наступление не мог. Наш огонь по немцам прекратился.

Увидев наше бегство, немцы возобновили и усилили огонь по нам. Снова начался миномётный обстрел. Я заметил, как с пригорка в деревню начали возвращаться группы немцев, ранее удравшие из неё.

Раздумывать, что произошло, было некогда. Надо было действовать. Я, положив около двадцати человек, остановленных мною, организовал огонь по немцам, и послал расторопного связного к политруку с распоряжением — «любыми способами остановить роту!» А сам принимал меры к остановке бегущих бойцов.

Роту остановил политрук пулемётной роты, который заметил какое-то непонятное движение в центре правой цепи, потом увидел бегущих назад бойцов, и понял, что случилось что-то невероятное. Ведь немцы почти прекратили сопротивление, слева бойцы уже ворвались в деревню, немцы побежали и вдруг такое… С помощью двух своих бойцов он начал останавливать бегущих и приказал им вести огонь по противнику, но огня не получилось. Был оставлен и тот «максим» за тем сарайчиком…

Я доложил по телефону о случившемся командиру полка, он спросил: «Почему нет патронов?!» Я ответил, что патронов у каждого бойца достаточно, по 70–90 штук на винтовку. Он тут же задал вопрос: «Сможет ли рота наступать?» — «Привожу роту в порядок и если нужно, буду вести наступление». Он ничего не ответил и положил трубку.

Вызвал командиров взводов к себе, и поставил задачу – наступать только на левую окраину деревни с охватом её слева. В это время в роту приехали помощник начальника штаба полка и уполномоченный особого отдела. Помначштаба одобрил мой план, а особист пошёл в цепь, поговорить с солдатами, проверить наличие патронов у каждого. Потом подходит ко мне: «Почему ты не сообщил командиру полка, что по тебе стрелял тот, кто крикнул, что нет патронов?» Я удивился: «По мне стреляли?! Так я этого не заметил». — «Да, по тебе стрелял кто-то из цепи справа, но бойцы сейчас никак не могут найти его». Представляешь себе ситуацию?! Но у меня это был единственный случай за всю войну, чтобы так нас подвёл какой-то предатель или лазутчик… Сразу же было обращено внимание на повышение бдительности, и политрук заявил, что больше такого не получится, он примет меры к обеспечению безопасности командира.

Одного командира взвода я отправил к оставшейся группе бойцов, чтобы они усиленным огнём отвлекали внимание от действий главных сил роты. А одно отделение с двумя пулемётчиками отправил на левую окраину деревни, в которую они должны были проникнуть скрытно, раньше роты, чтобы они из «максима» открыли огонь вдоль улицы и по дороге, по которой обратно побегут немцы. Я же со всей ротой, по ложбине, прикрываясь мелкими кустами, насколько это будет возможно, обойду деревню слева, отрежу немцам пути отхода из деревни, и мы сразу же выйдем к ним в тыл, и сможем вести наступление дальше на запад. Сплошной линии обороны там не было, и можно было маневрировать, тем более что справа и слева от нашей 2-й роты никого не было.

В итоге всё так и получилось, деревню взяли. Правда, настроение у бойцов было злобное. Они злились на себя за своё малодушие. Весть о том, что кто-то стрелял в командира роты, стала достоянием всей роты. Почти каждый спрашивал меня и политрука: «Нашли того гада? Кто же он, и как оказался в роте?» Но на эти вопросы ответить мы не могли. Зато урок получили серьёзный. Сами убедились, что не все люди в красноармейских шинелях, наши, советские. Бдительность надо соблюдать всегда, а на фронте – тем более.

В одну из ночей, двигаясь на север, уже на рассвете мы вошли в маленький хуторок. Спасаясь от мороза, в две уцелевшие избы набилось столько народа, что в них можно было только стоять. Из-за табачного дыма ничего не видно, даже лица рядом стоящего, но хозяйке дома и детям сразу уступали дорогу, образуя узкий коридор. И на печь, где лежала семья, никто не залезал. Помню, изнурённый до крайней степени, я свалился на санитарные сани, и меня заботливо укрыла телогрейками Шура Капустина.

Вскоре прибыл командир полка и сообщил, что в новое наступление пойдёт весь полк, т.е. будут наступать обе роты вместе. Это было впервые за всё время моего пребывания в этом полку. Указал, кто соседи справа и слева, причём, это полки не только нашей 290-й дивизии. И сообщил, что нас поддержат артиллерия и танки. Село, на которое предстояло наступать небольшое, но сильно укреплённое, и почти полностью стояло на восточном берегу какой-то маленькой речушки.

Весь день прибывали войска, а к вечеру начали наступать. Но неудачно... С рассветом наступление началось снова. Людей наступало много, командиров тоже хватало, но продвигались медленно, неуверенно. Возможности для маневра сильно ограничены наличием соседей, я от этого уже отвык. Так я получил очередной фронтовой урок — много не всегда хорошо.

Артиллерия производила редкие выстрелы по тылам противника, а танки урчали где-то за нами. По глубокому снегу и сильно пересечённой местности они не могли пройти. В итоге, понеся большие потери, мы только к вечеру ворвались на окраину села, от которого, по сути ничего не осталось. Всё было разбито и сожжено… Освободив основную часть села, удалось захватить и небольшой плацдарм на западном берегу речушки, но немцы заняли заранее отрытые окопы, и дальше нас не пустили. Наконец, в село вошли наши танки. Скопилось много войск.

Всегда, когда я слушаю главу «На привале» из поэмы Твардовского «Василий Тёркин», мне почему-то вспоминается это сгоревшее село. Только два кирпичных дома сгорели не полностью, и они были набиты постоянно менявшимися солдатами.

Войска из села начали уходить и в обороне остались две наших роты. Но вечером и нас отвели с передовой к одному разбитому кирпичному домику. Возле него оказалась яма, накрытая досками. В ней мы увидели первых жителей этого села: две или три женщины, старик и несколько детей. Всех остальных немцы угнали с собой.

Командир полка собрал комсостав и поставил новую задачу – ночью перейти линию фронта, скрытно достичь станции Тихонова Пустынь (ныне в черте города Калуга – прим.ред.) и овладеть ею. Мы тут же организовали разведку и двумя колоннами успешно перешли линию фронта.

Встретившись в заранее назначенном месте, наметили путь дальнейшего движения. Говорю мы, потому что при постановке задачи майор Штивель не назначил никого из нас старшим, и все вопросы нам приходилось решать совместно. Я знал, что 1-я рота не раз ходила по тылам противника, её командир был значительно старше меня по возрасту, и я не мог оспаривать у него первенства, но он почему-то не хотел брать командование на себя.

Двигались одной колонной. Поля и открытые площадки переходили бросками, группами. Через каждый час менялись отделения, которые шли чуть в стороне, для разведки и охранения. И головное отделение, которое прокладывало дорогу в снегу. Все они шли на лыжах. А вот у остальных они остались только у половины. У многих поломались, а большинство с непривычки просто побросало их. Но четыре станковых пулемёта тоже катили на лыжах.

Когда совсем рассвело, мы оказались далеко за линией фронта, и уже к середине дня достигли станции. Остановились в километре западнее села, в лесу. Перекрыли все дороги. Тут задержали старика, который шёл к родственникам на станцию. Он сообщил, что вчера в Тихонову Пустынь прибыло очень много войск и большой штаб во главе с генералом. Причем, войска эти финские, на лыжах. Он знал точно, что это финны, т.к. служил в царской армии и знает их. Рассказал, что финны набились в дома, а всех местных выгнали на мороз, и топят печи день и ночь. Махнул на село рукой: «Да вы и сами посмотрите, как из труб идёт дым! Какая хозяйка будет топить в такое время?»

Стали совещаться. Идти в атаку на такой большой населённый пункт и железнодорожную станцию такими малыми силами – нельзя. Нам было приказано занять только железнодорожную станцию, где ограниченная охрана. Но что будет дальше? Мы понимали, что никак не смогли бы её удержать. Ведь тот же старик сообщил, что и все соседние деревни забиты немцами и финнами. На самой станции ходят группами патрули, а на водокачке установлен пулемёт.

Думаем, что же делать? Но самое главное — кому принимать решение? Никто из нас не хотел сказать решающего слова. В конце концов, отобрали лучших разведчиков, и послали их обратно через линию фронта, доложить командиру полка сложившуюся обстановку.

Ведь если бы мы даже захватили станцию, то, сколько времени смогли бы её удерживать? О подходе наших войск майор Штивель ничего не упомянул. А пройти свыше двадцати километров им потребовалось бы сутки. И это в лучшем случае. А если идти с боем, в течение ближайших двух-трёх суток. Так рассуждали мы, стоя на опушке. Наконец, приняли решение отойти от станции километра три на запад, и в домике лесника переждать до получения приказа комполка.

Уже в сумерки снялись, и к ночи пришли к дому лесника. Он стоял в лесу, посередине большой поляны, напоминающей квадрат. Мимо домика проходила просёлочная дорога.

Выставили станковые пулемёты по углам этой поляны и большую часть личного состава определили в охранение. Но через каждые два часа по очереди, ходили отдохнуть и обогреться в домик. Все жутко устали, измучились, замёрзли. Страшно хотелось есть.

Примерно в полночь, на дороге из лесу появились пять подвод с немцами. Охранение, сообщив об этом, пропустило их. Как только подводы поравнялись с домом, группа бойцов бросилась к саням, и обезоружили растерявшихся немцев. Всего взяли семь человек. Но в этой суматохе восьмой немец, спавший в сене на передних санях и незамеченный нами, подлез под сани, а когда бойцы перешли к другим саням, он вылез, выпряг лошадь, сел на неё и ускакал из-под самого нашего носа… Подводы стояли в 10–15 метрах друг от друга, была ясная лунная ночь, и человека, распрягавшего лошадь заметили, но не придали этому значения. Подумали, что кто-то из своих, а когда тот помчался на лошади, было уже поздно. Ведь был дан приказ: «Не стрелять!»

На двух подводах оказались кухни с противным немецким супом, но тогда он нам показался изумительно вкусным. Обнаружив себя и теперь уже ожидая нападения, мы стали быстро кормить людей захваченными продуктами, а сами приступили к допросу немцев. Они ничего не скрывали. По их словам, действительно, только вчера прибыла сюда финская дивизия, что это настоящие головорезы. Но сами они не финны, а «хорошие немцы», которые сочувствуют коммунистам и всё в таком же духе. В общем, обычная песня всех пленных. С пленными тоже надо было что-то решать. Решили взять их с собой.

Вдруг со стороны, видневшейся на бугре деревни, к нам в лес как в страшном кошмарном сне ворвались, как казалось, бесплотные тёмные существа. Они носились по лесу длинными вытянутыми фигурами, между деревьями, бесшумно скользя по снегу. Это были тени от несущихся с горы финских лыжников. Мы открыли огонь, но они, не снижая скорости и, казалось, не касаясь земли, носились между деревьями, словно не ощущая препятствий. И всё время, находясь в каком-то неистовом движении, начали обстреливать нас из автоматов. Это была умелая и стремительная атака. Не будь у нас опыта боёв, финны подмяли бы роту и уничтожили.

Но бойцы открыли ответный огонь, быстро развернули пулеметы, и стреляли едва не в упор. Финские лыжники, оставляя на снегу трупы, так же быстро разворачивались и уносились прочь, огрызаясь огнём автоматов.

В тот раз все решили минуты. Если бы мы растерялись, то мало кто остался бы в живых. Мы знали, что финские штурмовые отряды не щадят русских. Троих пленных финнов расстреляли. Охранять их в условиях ночного боя не было возможности.

Мы начали отводить бойцов в лес, в сторону села. Обнаруженные, мы уже не стали особенно скрываться и двинулись на восток к линии фронта. День, заставший нас почти на месте предыдущего сбора, провели на опушке леса, а с наступлением сумерек пересекли поле и с тыла ударили по немцам. Находившиеся в окопах немцы, не поняв в чем дело, открыли огонь по нашей обороне, а мы ворвались сзади, перебили их и с боем перешли линию фронта.

Только благополучное окончание похода, и то, что в наш прорыв вошли другие части, а немцы бросили свою оборону, спасло от самых серьёзных последствий командира 1-й роты. Именно этого лейтенанта обвинили в провале операции по захвату станции, и не раз вызывали к разному начальству. По мнению начальства, раз он был командиром 1-й роты, то, само собой разумеется, что он и должен был возглавить операцию. Меня же никто никуда не вызывал, я только письменно всё изложил в своём боевом донесении.

Вот к чему привела недопустимая оплошность майора Штивеля. Всё-таки при постановке задачи он обязан был назначить старшего, ответственного за проведение всей операции. Его оправдывает лишь то, что он был не кадровый офицер, а призванный из запаса перед началом войны. Так я сделал себе ещё одну зарубку — всегда и везде должен быть один руководитель!

Дальше мы наступали уже на север. Я послал свою разведку в одно из сёл, и она принесла раненого бойца, но совсем другого полка. К тому же он был сильно обморожен, и Шура Капустина не разрешила разведчикам занести его в избу: «Ему в тёплое помещение сразу с мороза нельзя!» Выйдя в сени, я увидел измазанного кровью, замёрзшего человека, который уже не мог говорить, а только что-то хрипел… Оказалось, что три дня тому назад разведка другого полка ходила в это село, его ранило, идти он не мог, но, чтобы не обнаружить всю разведку, не вскрикнул, не позвал на помощь, а пролежал без движения перед окопами немцев трое суток, истёк кровью и замёрз, как деревяшка. Спасти его уже было невозможно… Но этот солдат погиб не зря. Он пожертвовал своей жизнью ради успеха разведки, а по сути, ради жизни своих боевых товарищей. Но вскоре случился эпизод, после которого я с опаской относился к стонам раненых.

Проверяя как-то оборону и охранение, я проходил над заросшей кустарником низиной, когда услышал стоны. Казалось, стонет раненый. 3ная, что здесь уже были наши части, а потом село снова занял немец, я, как обычно, подумал, что это или их, или наш, оставшийся после боя, неподобранный раненый. Послал одного из связных узнать, в чём дело. А в это время мимо проходила санинструктор Тося, и я ей сделал выговор. Мол, почему до сих пор валяются неподобранные раненые? Приказал ей тоже идти на стоны. Вдруг тишину ночи прострочила автоматная очередь из лощины и матерный крик посланного мною вперёд связного. Второй связной свалил меня в снег, а сам побежал вниз. Через некоторое время подбежали ещё бойцы, и в лощине возобновилась стрельба. Обложив её со всех сторон, нам удалось захватить «раненого». Он оказался в немецкой форме без погон, какую носили полицаи, и с автоматом. Но выяснить, кто это, не удалось. В этой перестрелке его убили. А первый мой связной, оказался легко ранен в руку и с простреленным ухом.

Позже мне неоднократно приходилось встречаться с подобными «стонами раненых». Где-либо в лощине, овраге у себя в тылу, мы не раз захватывали немцев, подманивавших стонами на манер раненого. Видимо, это были их разведчики или диверсанты. Но этот урок был для меня первым. После этого я понял – на фронте надо оставаться бдительным всегда и везде!

С ежедневными, преимущественно ночными боями мы продвигались на запад. Как бы медленно мы не наступали, немцам приходилось бросать свою технику. На обочинах дорог стояли, подчас исправные автомашины, мотоциклы, валялось оружие, пушки, миномёты. Но дороги были усеяны и трупами наших людей, мирных граждан, угоняемых в Германию. Полностью выжигались деревни, и страшные пепелища открывались глазам наших бойцов. Месть за поруганную родную землю вела нас по заснеженным дорогам Тульщины…

Всеми возможными средствами, заставляя передвигаться бойцов только на лыжах, мы вырвались значительно вперёд. По нашим данным в одной деревне, расположенной на высоте, должны уже быть наши соседи справа. Нас подгоняла мысль, что в ней мы сможем помыться и сменить бельё. Но при приближении нашей колонны, из этой полусгоревшей деревни открыли ружейно-пулемётный огонь. Хорошо ещё, что нас не подпустили ближе, и мы смогли быстро и без потерь, развернуться в цепь. Но это дневное неподготовленное, и неожиданное для нас самих наступление окончилось неудачей...

Всё поле оказалось усеяно нашими лыжами, лыжными палками, а мы по пояс, утопая в снегу, как в замедленном фильме, двигались навстречу врагу. А многие и навстречу своей смерти… Деревню смогли взять только ночью, обходом с юга.

Как и намечалось, в этой деревне, где не осталось ни одного дома, где торчали искореженные печные трубы, мы устроили баню. Только не в самой деревне, а в кустах. Настлали на снегу толстый слой соломы, из плащ-палаток соорудили три «стены» от ветра, а воду грели в железных бочках. Условия, конечно, примитивные, но зато мы помылись и сменили бельё. Такие бани нам устраивали почти регулярно, и всегда выдавалось новое бельё. Хрустящее. Личный состав обновлялся тоже часто, так что и тёплая одежда, валенки и масккостюмы на бойцах роты почти у всех новые. Винтовок и патронов в роте всегда с большим запасом.

Когда подошли к одной из деревень, мы с политруком получили приказ на наступление, но только после залпов «катюш». Они должны в два часа ночи подойти к штабу полка, дать залп и сразу же уехать. И нас строго-настрого предупредили, что, если немцы до или после залпа «катюш» пойдут на нас, то мы свою атаку прекращаем и всеми силами отбиваем немцев. И если нужно должны быть готовы повернуть фронтом к штабу полка. Мы обрадовались. Ведь мы обычно ходили в наступление вообще без единого выстрела орудия или миномёта, а тут сразу «катюши».

Примерно в три часа ночи раздался характерный залп, но снаряды «катюш» рвались далеко за деревней. В итоге деревню мы взяли, причём немцы всего два дома успели сжечь, и мирных жителей не угнали.

После этого, ещё до наступления ночи я получил приказ о наступлении на небольшую деревушку, находившуюся в 5–6 километрах в лесу. Командир полка приказал взводу разведки провести мою роту к этой деревушке.

Разведвзвод, выдвинутый вперёд, вошёл в лес, а рота шла за ним колонной на удалении 500–600 метров. С командиром разведвзвода мы заранее обговорили способы взаимодействия, сигналы и связь. Мне, как никогда, было легко идти ведомым, как говорят в авиации. Да и роте заметно легче идти, когда не нужно прокладывать тропу, не обращать внимания на маршрут и направление движения. Обычно на преодоление расстояния в 5–6 километров уходило до трёх часов, но тут мы шли уже более четырёх часов. Уже два часа ночи, а мы всё идём и идём. Я вынужден был догнать разведвзвод и спросить: «В чём дело?!» Лейтенант начал объяснять, что вот сейчас покажется деревня и надо разворачивать роту в цепь. Я послал связного к роте с приказанием подготовиться для наступления. Но прошли мы и 300, и 500, и 600 метров, а деревни всё нет.

В ответ на моё негодование командир разведвзвода отвёл меня в сторонку и признался, что он заблудился, и уже около 4-х часов никак не может сориентироваться, где мы находимся. Вот это новость… Сам-то я, считай вырос в лесу и умел прекрасно ориентироваться. Но для этого за маршрутом надо постоянно следить! А тут я с самого начала не следил. Понадеялся на разведку, считал, что командир разведвзвода знает своё дело... А теперь восстановить маршрут в голове просто немыслимо! И что теперь делать? Приказ надо выполнять, а как?! За какой ориентир в лесу зацепиться?! Ведь мы шли не по дороге, даже не стёжкой... Вот к чему привела кажущаяся лёгкость движения за спиной кого-то и доверчивость к «бывалым».

Я отстранил разведчиков, выдвинул свою роту вперёд и начал искать путь сам. На востоке уже начало сереть, а мои дозорные всё никак не могли нащупать ту злосчастную деревню. Наконец, командир охранения справа сообщил, что он видит какие-то белые валы, блестящие в свете луны.

Я лично отправился туда, но никакого присутствия немцев на обнаруженных валах не заметил. А т.к. перед этими снежными валами находилась открытая поляна, то мы с отделением опять углубились в лес, по опушке обошли их справа, развернули отделение и цепью пошли вдоль валов, приспособленных под окопы. Вот здесь мы обнаружили спящими двух немецких часовых, которых бесшумно прикончили. Обнаружили, что от вала шла тропка в тыл и влево, и тут-то в лесном просвете мы увидели деревенские постройки. Это была та самая деревня, которую мы так долго искали.

Это отделение я оставил на валу в немецких окопах, а сам вернулся к роте. Развернув её в цепь, мы почти вплотную подошли к деревне. Но люди были измучены, и я нервничал. Стало уже почти светло, когда я послал отделение на разведку в деревню, т.к. никаких признаков присутствия немцев не заметил. Отделение прошло небольшую полянку перед деревней, миновало стоявший слева у дороги сарай без ворот, казавшийся заброшенным, и только поравнялось с первыми избами на деревенской улице, как по ним из сарая хлестнула длинная пулеметная очередь. Прямо в спины, а из сеней домов автоматчики на наших глазах почти в упор расстреливали это отделение…

Я дал команды: «Огонь!» и «Вперёд!» Утопая в снегу, мы выбежали на опушку, но по роте немцы открыли такой сильный огонь из пулемётов и автоматов, что рота залегла, успев пройти всего несколько десятков метров. Продвигаться перебежками по глубокому снегу невозможно, поэтому я приказал: «По-пластунски – вперёд!» Но и ползком продвигаться было невозможно.

Тут уже стало совсем светло, и мы оказались перед немцами в непосредственной близости. Что называется – «на ладони»… Чтобы не нести бессмысленные потери, я приказал отойти к лесу. Фактор внезапности был утерян, а главное, стало уже светло. Как же я проклинал командира взвода разведки… За неудачу, за неоправданные потери. А себя проклинал за излишнюю доверчивость. Наступление наше сорвалось, но главное, за двух немцев мы заплатили слишком дорого. Одиннадцать наших бойцов остались лежать у входа в деревню... Да и во время наступления тоже понесли потери.

Началась перестрелка с противником. Через некоторое время политрук роты приподнялся из снега и сел боком к немцам, прислонившись спиной к большой разлапистой ели. Он был метрах в 30–40 левее меня, и я видел, как он достал кисет, бумагу и стал закуривать. Занятый распоряжениями, я отвлёкся, а когда через некоторое время снова посмотрел в его сторону, то увидел, что он сидит всё в той же позе. Прошло ещё некоторое время, но политрук мой всё сидел. Позвал его, но он не откликнулся. Я подумал, что видимо он не слышит меня из-за стрельбы.

Тогда послал к нему связного. Я его особо предупредил об осторожности, поэтому он перебегал, насколько позволял снег, от дерева к дереву, приблизился на 10–15 метров к ели, а дальше пополз. Но, не доползая метра полтора-два, вдруг замер и перестал двигаться. Я даже не понял в чём дело. Послал второго связного, который тоже видел всё это, но приказал ему зайти за ель слева. Он сделал большой крюк, вернулся и доложил, что там возле политрука лежат ещё два убитых бойца, а у политрука из виска по щеке и масккостюму течёт струйка крови...

Я был в ярости. Как?! Как можно так бессмысленно потерять такого человека?! Я не находил себе места. Ведь это был очень душевный, внимательный и отзывчивый человек, с которым у меня сложились отличные отношения. Мы никогда с ним не делили обязанности на командирские и комиссарские. Если он видел, что я устал и валюсь с ног, то предлагал мне отдохнуть, а сам в это время шёл и проверял оборону, выставлял охранение. Мы оба отвечали за состояние роты, за жизни людей, и делали всё, что нужно.

Этому связному, и ещё двум бойцам я приказал вытащить тело политрука. А роте приказал открыть самый интенсивный огонь. Тело его всё-таки вынесли, но моё состояние нельзя описать … Погиб добрейший человек, прекрасный товарищ, замечательный воспитатель и настоящий большевик… Из-за чьей-то беспечности мы потеряли столько людей, и каких людей…

С наступлением темноты пришёл приказ командира полка отвести роту к домику лесника, что в нескольких километрах у нас в тылу. Там я подробно доложил ему о крайне неудачном наступлении и потерях.

Все бойцы были злые, замёрзшие и голодные. Ведь целый день мы пролежали под огнём противника, а до этого провели ночь в бессмысленном блуждании по лесу. Такого у нас ещё не было… Подойдя к подводам, на которых старшина привёз питание и водку, я заметил, что он как-то странно, испытующе посмотрел на меня. Протянул мне полную кружку: «Выпейте!» Я выпил, но вкуса никакого не почувствовал. Меня качало, соображал, словно в тумане. Как уснул прямо за столиком, не помню.

Сколько проспал, не знаю, но показалось, что меня сразу же растолкали – вызывал командир полка. Ругаясь, на чём свет стоит, майор Штивель, сказал, что в полк прибыло пополнение, но в роту он сейчас дать никого не может. И отдал приказ на наступление. Но уже не на ту деревушку, а на село, расположенное юго-западнее, и стоявшее на высоком месте. С тяжёлой головой, убитый горем утраты, потерь и неудачи, я сел в сани и повёл роту лесом в обход той проклятой деревушки.

Морозный воздух немного освежил голову и мы, не плутая, обошли немецкие посты, и вышли к селу. Перед рассветом, в леске в низине, я развернул роту в цепь и начал наступление. Обозлённые неудачей предыдущего боя, бойцы действовали чётко и слаженно, бесшумно приблизились к селу, и охватили его подковой.

Когда немцы обнаружили нас, было уже поздно. Их неорганизованный огонь не помешал нам ворваться в крайние строения, а это значит, что немцы в селе уже не удержатся. Так оно и получилось. Мы так стремительно продвигались, что немцы не успели ни дома сжечь, ни угнать жителей. Всё село осталось целым.

Уже к рассвету село оказалось очищено от немцев. Рота сразу же заняла оборону, а на площадь, сбежались жители села, тащившие с помощью бойцов двух молодых мужчин. Они оказались полицаями, не успевшими удрать с немцами. Требование на этом стихийном митинге было единое: «Смерть немецким холуям! Смерть предателям!» Тут же обоих и расстреляли… Тогда мы ещё не получили приказа о том, что всех лиц, сотрудничавших с оккупантами, следует в обязательном порядке передавать в контрразведку.

После этого боя в лесу я получил пополнение. Вместе с семьюдесятью бойцами, но без единого младшего командира, я получил и нового политрука роты. Да, я не оговорился, именно получил. Это был совсем молоденький «младший политрук», только окончивший ускоренные курсы политсостава и не имевший ни жизненного опыта, ни опыта политработы. Он вообще не мог разговаривать с бойцами, которые были вдвое старше его. Просто стеснялся с ними разговаривать. Но принял я его доброжелательно и тактично, как бы советуя и советуясь, начал его учить. Обо всём, что нужно сделать, он всегда у меня спрашивал, даже ждал указания. О выпуске боевых листков, о том, что в них надо написать, о каких событиях в роте. После того первого политрука, который сам мне многое подсказывал, советовал, этот чувствовал себя моим неопытным подчинённым.

Но частично я увидел в нём самого себя периода августа 41-го, поэтому, не задевая самолюбия, обучал его руководству людьми, всегда выставлял его перед подчиненными, даже командирами взводов и своим заместителем, как политрука роты, равного по власти со мной.

Но недолго он пробыл в роте. В одном из ночных боёв, мы с ним бежали почти рядом. Переговаривались. Вдруг он ойкнул и осел на снег. Я подбежал к нему, он, скорчившись, обеими руками держался за живот и совсем по-мальчишески стонал. Когда связные его уносили в тыл, он вскрикнул и сказал: «Больно! В животе всё горит...»

На рассвете, когда бой уже почти закончился, я пошёл к сараю, куда свозили раненых. Там военфельдшер Шура Капустина и санинструктор Тоня оказывали им первую медицинскую помощь. Раненых набралось человек 10–12, но своего политрука я среди них не увидел. Шура мне сказала, что он умер ещё там в поле…

Сама же она стояла возле одного раненого, который протягивал к ней раздробленную кисть, и ножницами отрезала ему пальцы, вернее то, что от них осталось. Какие-то кусочки висели на белых ниточках-жилках, и она по очереди состригала их. Мне же стало не по себе, и я вышел из сарая. Но тут как раз двое бойцов подтащили волоком по снегу бойца, у которого весь живот был располосован, разорван. Лохмотьями тянулась за ним окровавленная одежда, а может и растерзанное тело… Многое мне пришлось увидеть за время войны, но вид девушки, которая как мне показалось, совершенно спокойно отрезавшей пальцы, и спокойно подошедшей к бойцу, у которого кишки волочились по снегу... Наверное, моё присутствие среди раненых было неуместно, и Шура, подойдя ко мне, тихо, но властно сказала: «Уйдите отсюда!»