Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 9.

Туров Владимир Семенович Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

Я непременно должен сказать несколько слов о Шуре. Как мне рассказывали, осенью 1941 года эта смелая 19-летняя девушка в одном бою отстреливалась от наседавших немцев, а когда они приблизились, не успев убежать, спряталась в кучу хвороста, лежавшего у дороги. Немцы, забросали её гранатами, и, решив, что она погибла, побежали дальше. Но Шура, вся побитая осколками, выползла из-под этой кучи, и нашла в себе силы добраться до леса. В память о том бое она получила отметину — всё лицо у неё было, как бы поклёвано синими впадинами. А Тоня по секрету мне рассказала, что и грудь и тело у Шуры тоже всё побито осколками...

Через несколько дней в роту прибыл новый политрук, лет двадцати пяти, ещё не бывавший в боях, но смелый, хороший, душевный человек и товарищ. С ним мне удалось построить такие же тёплые отношения как с моим первым политруком.

Но вот я вам сейчас это всё рассказываю, и сам удивляюсь. Сколько всего там пришлось пережить, а я же в 878-м полку провоевал всего полтора месяца. 6-го или 7-го декабря принял роту, а уже 23-го января меня ранило. Но время на передовой до того спрессовано, что когда начинаешь считать, оказывается, прошли всего дни, недели, а пережито на годы...

Когда фронт уже подходил к Калуге, командир полка дал мне очередной приказ – перейти с ротой линию фронта, и, не заходя в населенные пункты, избегая дорог, напрямик по лесу, двигаться в сторону Калуги, и выйти с северо-запада на улицу Ленина, где слева и справа будет по 2-этажному дому. Именно конкретно к этим домам. В ночь на 25-е декабря вступить в город и вести наступление по улице Ленина к железнодорожной станции Калуга-1. Одновременно большой группой овладеть товарной станцией Калуга-2.

В ночь на 19-е декабря моя 2-я рота незаметно перешла линию фронта. С нами пошёл и весь наш обоз: 7 саней с оружием и боеприпасами, походная кухня, трое саней с вещами и продовольствием и одни санитарные. Всего 12 саней. А следом за моей ротой линию фронта перешёл штаб полка с 1-й ротой. Она должна была охранять штаб полка.

Маршрут движения преимущественно проходил по лесам. Порядок построения роты был такой. Впереди – стрелковое отделение в головном походном дозоре. Из него на расстояние прямой видимости высылается головной дозор в составе 3–4-х бойцов и на фланги по два бойца. Взвод, идущий впереди роты на расстоянии видимости головного походного охранения, выделяет на фланги по 2–3 бойца, поддерживает постоянную связь с отделением и боковыми дозорами и прокладывает дорогу для движения всей остальной роты и обоза.

Конечно, труднее всего головному взводу. А дозорному отделению ещё тяжелее, так как оно идёт, утопая по пояс в снегу, и прокладывает для всех путь. А снег был ужасный, по пояс, и выпадал почти каждый день. Да ещё сильнейшие морозы. Поэтому дозорное отделение менялось очень часто, а когда все четыре отделения взвода сменятся, то взвод тоже заменялся другим, а этот перемещался в середину роты. Вслед за головным взводом шли санитарные сани, на которых везли медикаменты, перевязочный материал и два меховых спальных мешка. В хвосте колонны двигались остальные сани, а замыкало колонну тыловое охранение.

Поздно ночью 20-го декабря мы вошли в какое-то село. Немцев там не оказалось, и я решил расположить роту в домах по северо-восточной окраине, и дать всем отдохнуть до утра. Вместе с заместителем и командирами взводов пошёл организовать круговую оборону. Но только мы вышли по гребню высотки на западную окраину, как на восточной поднялась ружейная, автоматная, а потом и пулемётная стрельба. Что ещё случилось? Мы, конечно, сразу помчались в роту.

Стрельба по селу велась справа, от двух скирд соломы на возвышенности, мимо которых мы уже проходили с командирами взводов. Туда я отправил отделение, со своим заместителем и командиром взвода с задачей занять там оборону по высотке и оседлать дорогу, идущую из села на юг.

Прибегаем в роту, все уже рассредоточились за домами крайних изб, и стрельба почти прекратилась. Только в районе двух скирд ещё слышны выстрелы. По всей вероятности, огонь вело стрелковое отделение, посланное мной.

Стали выяснять, что же произошло и выясняется. Когда мы с командирами ушли, в это время на дороге с юга показались сани. Одни, другие третьи... Они спускались с высоты и быстро приближались к тому месту, где стояла рота. Некоторые заметили эти сани, но никак не могли понять, чьи они. Уставшие от такого перехода бойцы, расслабились, что мы сутки не встречались с немцами, и бдительность притупилась. А когда сообразили, что это не наши, по колонне пронеслось: «Немцы!» Раздалось несколько выстрелов по уже близким саням, на которых сидело по 5–6 человек немцев. Но они сразу же открыли ответный огонь и развернули свой санный строй. Колонна роты шарахнулась в разные стороны. Началась паника…

Ситуацию спасла Шура Капустина. Выхватив наган, она бегала между лежащими бойцами и кричала: «Ложись! Огонь!» Огонь стал более-менее организованным, и семь саней с немцами кинулись наутёк. Но здесь по гребню высоты им наперерез побежало отделение. Оседлать дорогу оно не успело, но открыло по немцам огонь. В итоге немцы бросили трое саней с подбитыми лошадьми и двух своих убитых, и скрылись за гребнем. Так я получил ещё один фронтовой урок — ни одной минуты без командира! Урок был и бойцам.

Я срочно увёл роту в лес, на запад. Надо было успеть как можно дальше уйти от этого села. Конечно, на отдых тут уже никто не рассчитывал. Вот так обернулось наше желание передохнуть в нормальных условиях, поэтому в дальнейшем я уже не заводил роту в населённые пункты.

Вторые сутки прошли без отдыха, лесом, не выходя на дороги. Люди утомились, но шли. Никакой горячей пищи не было. Хлеб, весь промёрзлый, кончался. Перешли на сухари и сахар.

На третью ночь, с 20-го на 21-е декабря, рота вошла вглубь леса и расположилась на привал. Здесь нас догнал майор Штивель со штабом. Срочно затопили кухню, т.к. стало известно, что будем здесь отдыхать до 3-х часов ночи.

Я подробно доложил командиру полка о проделанном марше, обо всех происшествиях. Кое о чём частично он уже знал. Откуда – не знаю. Устроив разбор моих действий, майор отдал приказ –«Ускорить продвижение на Калугу!» Причиной нашего медленного продвижения он обозначил тот факт, что я вёл роту сам, не пользуясь проводниками из местного населения.

Надо признать я действительно измотался. Мне же надо было постоянно быть в курсе всего, что делается в роте, лично видеть её всю. Поэтому идти мне приходилось и с головным взводом, часто выходил в дозорное отделение, потом пропускал мимо всю роту, растянувшуюся на несколько сот метров, нас же было 280 человек, снова пробирался в голову колонны... И при всём при этом не быть унылым, не «вешать носа», а наоборот, подбадривать других. И всё время, не отвлекаясь ни на минуту, знать, чувствовать место, где мы находимся! Ведь шли мы без дорог, не заходя в деревни. А в лесу ведь не к чему привязаться, чтобы определить, где ты находишься.

Но моё детство прошло в лесу, поэтому мне не сложно было ориентироваться. За мной же никто никогда не следил, и я лет с трёх привык везде сам ходить. И других детей сколько водил в лес, и даже взрослых женщин, и ни разу не блудил. Помогло и то, что в военном училище мы тоже постоянно и в лесу, и в горах. И повоевать первое время довелось в лесистой местности.

В эту ночь мы смогли вкусить наскоро приготовленную горячую пищу и попить чаю. Горячего! После этого кое-кому даже повезло поспать на свежем снежке. Целых два часа. Мне же вздремнуть не удалось.

В три часа я повёл роту дальше, но к утру погода испортилась. Мела позёмка, видимость ограниченная. В таких условиях я всё-таки решил найти проводника. С одним отделением и командиром взвода пошли в небольшую деревушку, где стояли немцы. Пробрались в полуразвалившуюся крайнюю избу, и взяли там проводником дряхлого старичка. Попросили его провести нас лесом до следующего села. Он согласился, но предложил идти полем напрямик, т.к. в такую погоду немцев на дороге нет, и никто нас не увидит.

Вначале мы со старичком шли в головном дозоре, но уже скоро и он и я выбились из сил в этом глубоком снегу. Тогда поступили так — ставили задачу на небольшой отрезок пути командиру отделения разведки, а сами двигались в голове передового взвода. Продвижение стало не таким утомительным, но по времени, за счёт частых остановок, мы ничего не выиграли.

Помимо всего прочего я устал и от постоянного нервного напряжения. Надо было беспрерывно следить за курсом движения, да и бой мог начаться в любую минуту.

Устали и люди. Таких длительных привалов в три с лишним часа, как в ночь на 21-е декабря, мы больше не делали. Не имели возможности. Бойцы засыпали на ходу и буквально валились с ног. Я приказал строго следить, чтобы не оставить никого в снегу. Человек непременно замёрзнет. Для того чтобы разбудить упавшего бойца и поднять его на ноги, применялись все методы...

Меня тоже несколько раз поднимали, когда я засыпал на ходу и валился с ног. Шура Капустина видела в каком я состоянии, и предложить мне лечь в санитарные сани и немного поспать. Политрук поддержал её предложение, и даже начал настаивать на моём отдыхе, мотивируя это необходимостью дела.

Перепоручив вести роту своему заместителю, старшему лейтенанту Семёнову, я сел на сани, шедшие за передним взводом. Помню, что на меня натянули спальный мешок, и сразу провалился в глубокий сон. Но странное дело! Уже через полтора-два часа я проснулся, и ощутил, что по бокам от меня кто-то лежит. Оказалось, с одной стороны – Шура, с другой – Тоня-санинструктор. Выбравшись из саней, я побежал в голову колонны. Наступало утро 24-го декабря 1941 года.

Весь день мы пробирались по мелколесью. Было пасмурно, дул ветер, шёл небольшой снег. Вечером в одной из маленьких деревушек оставили третьего за день проводника, и стали искать нового. А ветер всё усиливался. Повалил снег, и нельзя было понять, то ли он сверху падает или же его поднимает ветром снизу и с неистовой силой бросает на людей, в лицо, забивая им глаза. Вести роту в такую снежную пургу сам я не решился. То ли сказалась усталость, то ли я уже привык к проводникам и избаловался. Но посланный за проводником командир отделения вернулся ни с чем: «В деревушке всего несколько домиков и проводника нет! Есть только один старичок, но он отказался, потому что уже немощный, и не может идти, тем более, в такую пургу». Обозлённый, я лично пошёл в деревню. Старик, который отказался, сказал разведчикам, что через два дома от него живёт женщина Дуня, которая хорошо знает дорогу до Калуги.

Захожу в избу, мне навстречу встала женщина лет тридцати. Зажгла фитилёк, выслушала просьбу: «Мне нужен проводник до Калуги». – «Когда надо?» — «Прямо сейчас!» Она ни слова не сказала, только занавесочку отвела, и стала одеваться. Тут я осмотрелся. А знаете, что такое русская печь в деревенских избах? Смотрю, с неё глядят три пары глаз детишек от полутора-двух лет до четырёх. Тут я предложил ей остаться, но она продолжала собираться. Удивительно, но дети смотрели на нас, на мать строго, серьёзно и даже не захныкали. А ведь их мама, ни слова не говоря, одевается, чтобы уйти неизвестно с кем. Можно сказать в небытиё… Она ведь рисковала не только собой, но и своими детьми. Одевшись, она укрыла ребятишек, рукой погладила их головки, наказав спать, а она, мол, скоро вернётся. До сих пор без слёз не могу это вспоминать... Их глазёнки у меня до сих пор перед глазами…

Вместе с ней мы пошли в головной дозор. В это время мы уже увеличили дозоры до 8–10 человек, т.к. очень многие засыпали прямо на ходу. Люди просто валились от усталости, некоторых не могли разбудить даже привычные методы – пощёчины и растирание ушей снегом. Я отдал приказ – собирать таких в сани. Вскоре все сани оказались набиты спящими, как кулями. А ездовые шли с обеих сторон, и следили, чтобы никто не остался лежать на дороге.

Ветер не утихал, снегом забивало глаза, и я полностью положился на свою проводницу. И не зря я на неё понадеялся. Даже в такую ужасную пургу ориентировалась она прекрасно, то и дело, называя местными названиями курган, высотку, рощу, а то и просто место. Но в этом снежном аду мы продвигались очень медленно. Люди изнемогли до крайней степени. Ведь шли мы не по дороге, а напрямую, т.к. опасались напороться на немцев.

Уже перед самым рассветом мы подошли. Ничего не видно, но она сказала: «Прямо перед нами крутой спуск в овраг. Не подходите к нему! Возьмите чуть правее, садитесь и прямо скатывайтесь в него. А там вы поднимитесь наверх и выйдете прямо к тем двум домам на улице Ленина». И действительно, скатившись вниз, мы свободно, не считая снега по пояс, поднялись к этим домам. Как только последний боец поднялся из оврага, она, попрощавшись, бесследно исчезла в снежной круговерти. К огромному сожалению, я даже не догадался спросить её фамилию…

Обгоняя колонну роты, я видел, как две или три группы бойцов силились поднять уже заснувших и упавших товарищей, как, держась под руки, двигался строй только что сменённого головного взвода. Словно призраки в снежной мгле…

Почти упёршись во вдруг возникшие городские постройки, я остановил роту и послал разведку. Она вернулась почти сразу же и с хорошим докладом: «В двух первых двухэтажных домах немцев нет». Я приказал занять двум взводам эти дома и организовать отдых, а одному взводу нести охрану группами по 10–12 человек.

Когда мой заместитель с одной из таких групп прошёл дальше по улице, то в соседнем небольшом одноэтажном доме обнаружили немцев. Без единого выстрела и крика вывели их из дома. Но пришлось поднять оба взвода и начать прочёску улицы, оказавшуюся проспектом Ленина, на которую мы вышли, точно выполнив приказ.

Своему заместителю Семёнову я выделил 40 человек и послал на товарную станцию в правую сторону. А сам распределил людей, чтобы с обеих сторон прихватить по две параллельно идущие улицы. Пока готовились и пошли уже рассвело. И что вы думаете? Мы застигали немцев голенькими в постелях. Шли-шли, прочёсывали каждый дом, каждый закоулок, и никакого сопротивления в первое время. Они никак не ожидали нашего появления у себя в глубоком тылу. Многие пьяные. Оказывается, это было католическое Рождество. Так вот почему мне строго-настрого приказали войти в Калугу именно в ночь на 25-е декабря! Наше командование учло этот фактор.

Получил донесение от Семёнова: «К станции подошли, но она забита полностью. Начинаю окружать». И вдруг оттуда раздалась стрельба. Спереди, справа, с центра города, но мы продолжали прочёсывание. Потом стрельба усилилась. Мы уже почти дошли до станции Калуга-1, когда увидели по улице на возвышенности, что там сани с немцами тянутся сплошной кавалькадой. Как потом выяснилось, это бежал жандармский полк. А комендантские подразделения на станциях и в центре города сопротивления оказать не могли. Они же отмечали праздник в глубоком тылу, и тут такой внезапный удар.

Я приказал открыть огонь по немецкой колонне, но, к сожалению, наш огонь был малоэффективен. Уставшие люди не могли вести меткого огня на дальние расстояния, а ручные пулемёты, побывав в тепле, на морозе заклинивало – замерзали затворы.

Около 10 часов утра прибыл штаб полка, и майор Штивель сразу вызвал меня. Но, даже не выслушав мой доклад, устроил мне разнос за то, что я не организовал действенного огня по отходящему противнику. Я объяснил, что люди устали до крайности, а сейчас они растянулись почти на половину города и их просто не хватает. Тем не менее, я лично отправился и снова организовал огонь засыпающих на ходу бойцов по бегущим немцам.

Хорошо хоть старшина роты проявил изворотливость, приготовил уже горячий обед, присовокупив к нему содержимое из немецких новогодних посылок, которых на станции оказалось три эшелона. И сдал в штаб полка почти замёрзших после бурной рождественской ночи пленных немцев, чем развязал руки всей роте.

Мы надеялись, что нам дадут хоть небольшую передышку, но уже после обеда командир полка дал новый приказ – срочно выступать на северо-восток, пересечь железнодорожное полотно, овладеть селом, которое находилось в 7–8 километрах от Калуги, и в дальнейшем освободить деревню, что в 3–4-х километрах восточнее того села. Для выполнения задачи мне придавалась единственная в полку 76-мм пушка во главе с командиром батареи.

Когда начало чуть сереть, мы пересекли железную дорогу, и, не особенно скрываясь, мы-то были уверены, что Калуга уже полностью очищена от противника, быстро пошли по хорошо накатанной дороге. Уже где-то к десяти часам вечера подошли к селу.

Высланная мной разведка вернулась с утешительными данными: «В селе семь полицейских и человек 15–20 немцев». Даже указали три дома, в которых они располагались. Никакого патрулирования замечено не было.

Мы стояли на высотке, а село за маленькой речушкой – в низине, и я приказал командиру батареи выкатить пушку на прямую наводку, и выстрелить по одному из этих трёх домов. Но лейтенант согласился сделать это только после долгих препирательств.

Когда рота подтянулась к околице села, пушка выстрелила, разорвав тишину морозной ночи взрывом снаряда в центре села. Почти всё село было охвачено цепью бегущих бойцов и криками: «Ура!» Ошеломлённые немцы почти не оказали сопротивления. Видимо совсем не ожидали нападения, были уверены, что фронт от них находится за сотню километров.

Не задерживаясь в этом селе, мы сразу же пошли, опять-таки дорогой, на восток. Но в той деревушке немцев не оказалось, и мы, даже не заходя в неё, повернули на северо-запад для освобождения других населённых пунктов.

Уже после войны я узнал, что Калуга была освобождена нашими войсками только 30-го декабря 1941 года. Но я-то ведь со своей ротой уже в ночь на 25-е декабря устроил там большой тарарам, и сразу же можно было ввести войска в город. Во всяком случае, можно было оставить мою роту в Калуге, и мы бы не только сеяли панику среди немцев, но и удерживали в своих руках огромную часть города и железнодорожную ветку. Я до сих пор в этом уверен! И мне до сих пор не понятно, почему командир полка майор Штивель не сообщил об этом командованию. Не понимаю, почему так получилось…

Ну, что дальше. За Калугой шли тяжелые бои. Наступательные действия мы преимущественно проводили ночью. А днём шли по дорогам, заваленным брошенной немецкой техникой. Подчас дорога представляла собой снежный тоннель выше человеческого роста.

С боями освобождали наши родные села и деревни. Нет, не деревни как таковые, а только названия на топографических картах, да остовы труб русских печей, угрюмо торчащих из-под снега… Но попадались и уцелевшие деревни. Поспешно отступая, немцы просто не успевали их сжечь. В таких деревнях мы хоть несколько часов могли побыть в избах, в тепле. Ведь всё время приходилось быть на морозе, на снегу. Как бы тепло мы ни были одеты, но отогреться у домашнего очага всегда надо. Спали впокат на полу. Я, как правило, забирался на печь, где справа и слева от меня укладывались Тоня и Шура. Если позволяла ширина печи, туда же забирался и политрук. Но никто не возмущался нашей привилегией, все видели, что по времени нам доводится отдыхать и обогреваться меньше, чем бойцам. К тому же такой порядок был установлен давно, ещё по предложению моего первого политрука роты. Я ему годился чуть ли не в сыновья и он очень заботился обо мне, о моем личном отдыхе, и в своё время предложил, чтобы я ложился именно между двух наших девушек. Они же весьма ревниво относились к тому, где я лягу. Их, кстати, несколько раз забирали в санроту полка, но потом возвращалась одна, а следом за ней и другая. Когда они получали приказ убыть в санроту, были и слёзы, а когда это распоряжение касалось одной из них, то к слезам уходящей добавлялись и колкие слова по отношению к остающейся. Обе они заботились обо мне хорошо, мне же приходилось оказывать им одинаковое внимание. Но это была чистая, невинная, юношеская дружба. Может быть, это была у них и первая любовь, ревность, кто знает... Если и любовь, то чистая и бескорыстная, а ревность безосновательная.

Но по кем-то пущенному нелепому слуху наши чистые взаимоотношения с Шурой и Тоней были истолкованы старшим врачом полка как предосудительные. Эту ложь он доложил комиссару полка, который приказал, в какой уже раз, отправить девушек в санроту, т.е. поближе к штабу полка. Как ни доказывал политрук роты, что это глупость, ложь, они убыли в санроту. Но уже через день в роту вернулась Шура, а на следующий день сбежала из санроты в свою родную 2-ю роту и Тоня. Это был очередной урок для меня – оказывается, и на фронте ходят «слухи»…

Вот так мы всё дальше и дальше удалялись на запад от Калуги. На одно из сёл нам пришлось наступать целую ночь. Заходили на него с южной стороны до самого утра. Казалось, вот-вот и ворвёмся в него, захватив хотя бы один сарайчик. Но, утопая в снегу, под сильным ружейно-пулемётным огнём противника, мы не смогли этого сделать. Рассвет застал нас в нескольких метрах от сельских построек, под которыми немцами были оборудованы огневые точки. Пришлось прекратить наступление. Ведь по снегу не побежишь, а медленно продвигающийся боец – это хорошая мишень. Но во время отхода надо вынести раненых, из-под носа у немцев забрать убитых. Понесли новые потери…

Отведя роту, я был вызван с докладом к командиру полка. Он приказал двумя взводами занять оборону, а одним взводом, около 80 человек, приготовить две радарные дороги слева от деревни. Площадку очистить от снега, чтобы могла развернуться автомашина. И другую дорогу от неё вправо. И по секрету сказал, что приедут две «катюши». А я их видел ещё в августе-сентябре 41-го в 299-й дивизии.

К вечеру мы уже всё подготовили, проверили, и часов около десяти вечера по этой дороге приехали две «катюши». А чтобы в темноте было видно куда ехать, дорога была сделана ёлочками. Только приехали, моментально развернулись, навели, и буквально через 2–3 минуты начался залп. А как отстрелялись, сразу свернулись и по второй дороге ушли. Это всё заняло от силы 10–12 минут. Причём, залп они произвели не по тому селу, на которое мы наступали, а куда-то правее и западнее.

А «наше» село мы взяли в эту же ночь силами всего полка. Но немцы успели сжечь его, и остались целыми только два кирпичных дома. После этого роты снова стали действовать раздельно.

На следующую же ночь, не задерживаясь, рота повела наступление на соседнюю деревню, расположенную южнее в З-4-х километрах. Одну ночь, вторую — неудачно…

Вначале я решил зайти с фланга, но там же открытое поле, боевое охранение немцев нас заметило, и пришлось под шквальным огнём метр за метром продвигаться к селу. Потом послышался рокот моторов, и к ружейно-пулемётному добавился огонь танковых пулемётов и пушек. Танк ходит по улице, сделает несколько выстрелов и прячется за дом. Потом опять выскочит, стреляет, и ничего ты с ним не сделаешь. И главное — осветительные ракеты всё время висели над нами. Немец умело их применял. Из-за них мы утратили фактор скрытности и внезапности. До села оставалось 150–200 метров, но глубочайший снег сделал нас неповоротливыми. С большими потерями мы всё ближе и ближе подбирались к деревне, но стало понятно, что овладеть ею мы не сможем. Об этом я докладывал командиру полка, просил отвести роту, но он требовал продолжать наступление. Нельзя сказать, что все бои, и особенно наступательные, проходили без нервотрёпки. Нет!!! Но этот... Я видел всю бессмысленность нашего положения, немцы просто расстреливали наших бойцов из всех видов оружия… Мне постоянно докладывали о потерях во взводах, на что я, разъярённый в своём бессилии, мог ответить только одно: «Вперёд!», с добавлением наикрепчайших слов…

Перед самым рассветом я по телефону снова, как мне казалось, убедительнейшим образом подробно доложил обстановку комполка, и попросил разрешения прекратить наступление, чтобы успеть вынести раненых, убитых и отойти, чтобы не нести ненужных потерь. Но майор Штивель был неумолим: «Продолжать наступление!»

Когда рассвело, мы оказались в ста, а то и ближе, метрах перед немцами. На таком расстоянии мы даже в своих масккостюмах были видны как на ладони, и немцы, находясь в оборудованных огневых точках под домами, в тепле, вели по нам прицельный шквальный огонь… Малейшее движение в снегу – и по тому месту сразу бъёт огненный смерч... Продвигаться мы уже не могли. Да и вообще, не могли двигаться.

И вот поступает распоряжение: «Вынести всех раненых, убрать убитых, и только после этого — начать отход роты!» Сколько мы ещё потеряли людей, вытаскивая людей по раскопанным траншеям в снегу, одному только богу известно…

Рассвирепевший, еле сдерживая себя, я докладывал майору о прошедшем бое, о потерях. Смотрел на него и думал, сидишь здесь в тылу и ни разу, даже в обороне, не пришёл в роту, даже ко мне на КП. В самые критические моменты даже не реагируешь на доклады, зато после боя указываешь на ошибки, с расстояния 3–4-х километров от переднего края… А ведь у тебя целый штаб по штату, хотя в подчинении всего две роты…

Да, чего я тогда только не передумал! А может быть что-то и высказал, не помню, но комиссар полка как-то по-товарищески, начал меня здесь же успокаивать, хлопая по плечу, мол, на войне без потерь не обойдёшься, а вот что раненых и убитых не оставляю на поле боя – это хорошо, не то что в 1-й роте... Мой политрук стоял рядом, хмурился и молчал. Интересно, о чём он думал?..

Не помню, чем занимался остаток этого дня, но вечером, нас с политруком снова вызвал командир полка, и приказал наступать на эту же деревню, но только уже с юго-западной стороны. При этом в голосе майора я не услышал никакой уверенности в успехе. А это ведь очень важно! Не знаю, как другие командиры, но я интуитивно чувствовал по тону отдаваемого мне приказа, выполню ли я его.

Получив около 70 человек пополнения, мы с политруком на санях тронулись в обратный путь. Подошло время роте выступать, а вновь прибывшее пополнение ещё даже не получило оружие. Но хуже того, многие из них ни разу не держали в руках оружия. Получая винтовку, они спрашивали: «А как из неё стрелять?» Тут же им кто-то показывал. Кругом слышалась беспорядочная стрельба… Кое-как успели раздать винтовки, патроны, но не успели всех переписать, и я снова повёл роту к той деревне…

Как мы ни старались скрытно подойти поближе, но немцы нас заметили. Видимо потому, что из пополнения многие шли в шинелях, а не в масккостюмах. Развернув роту в цепь, я начал наступление, нисколько не надеясь на его успех.

Наступление шло вяло. Немцы опять осветили всю местность ракетами. Одна только падает, сразу другая взлетает. Бойцы в шинелях чётко выделялись чёрными пятнами на белом снегу. Снова нас встретил шквальный огонь пулемётов и танков, стоявших за домами. Я доложил создавшуюся обстановку командиру полка и просил его помочь артиллерией, т.к. ни огневые точки под домами, ни тем более танки противника у меня нечем уничтожить, а они ведут губительный огонь по роте. Майор Штивель обещал помочь, но наступление не приостановил. В скором времени, один за другим прозвучали два выстрела нашей полковой пушки с закрытых позиций. В деревне грохнули два разрыва, но вряд ли они принесли какой-то вред противнику. И на этом «помощь» закончилась…

Когда время подходило к рассвету, я снова доложил комполка обстановку и свои соображения, что деревню мы не возьмём. Там же каменные дома, танки... И попросил разрешения приостановить наступление. На этот раз он разрешил прекратить наступление и отойти на исходные. Роту пришлось приводить в порядок, особенно пополнение. Они все разбрелись так, что целый день пришлось собирать. А кого собирать – мы не знаем. Ведь даже фамилии не известны.

Противоречивые мысли одолевали меня. С одной стороны – «неужели снова придётся вести наступление на село и бессмысленно класть людей?» С другой стороны мне уже самому интересно — «а что если перебросят на другой участок и не придётся увидеть своими глазами, как же там немцы устроили оборону?» Озадаченный такой упорной обороной и ожесточённым сопротивлением немцев в этой деревне, мне было очень интересно увидеть систему их обороны, организацию огня. И весь день я думал, как бы взять эту деревню? Но высланная мною разведка вернулась ни с чем. Её просто не подпустили. Наблюдатели тоже сообщили немногое.

Когда мы наступали, всё население этой деревушки пряталось в погреба и вырытые ямы. А как только мы возвращались в деревню, то со всех своих нор и щелей женщины с детишками и своими узлами набивались в дом, в котором остановился я с политруком. Когда я в первый день проснулся, и услышал многоголосый женский гомон, то был поражён: «Что это? Откуда?» Но политрук мне объяснил, что жители села считают себя тут в безопасности, т.к. здесь разместился «главный» командир. С нескрываемым деревенским интересом они разглядывали меня и тут же, нисколько не стесняясь, что я всё это слышу, обсуждали мою молодость, мои действия, боевитость, быстроту... Я, конечно, старался держать марку. Представляете, всё время, ещё с 8-го декабря 1941 года я носил … командирскую шашку. Я нашёл её в один из первых дней наступления в какой-то деревне, в брошенном немцами сундуке, среди прочего барахла. На эфесе у неё герб РСФСР, видимо наградная. Ну, забрать я её забрал, это понятно, но вот почему я её постоянно носил? Чем это объяснить сейчас – не знаю. Конечно, она мне мешала в движении, а уж тем более при перебежках и переползании по глубочайшему снегу, но я с ней никогда не расставался.

Вечером 22-го января 1942 года мы с политруком получили приказ на наступление. Опять-таки на эту злосчастную деревню. Третий раз за три ночи… Только наступать предстояло с северо-востока, и в помощь мне придали пулемётную роту в составе четырёх «максимов».

Взяв проводником одного уже очень дряхлого старика, по небольшой балочке подошли поближе к деревне. Развернулись в цепь, поставили между взводами «максимы». А ко мне только недавно политруком прибыл молоденький парнишка, даже, наверное, моложе меня. И он на этот раз был как-то беспечен, словно на прогулку идёт. Я же шёл как отрешённый… Мне уже всё было безразлично, вперёд так вперёд… Даже шквальный огонь почти нисколько не беспокоил меня. Мною овладело тупое безразличие… Придерживая шашку и планшет, не останавливаясь и не ложась, я зигзагами вправо-влево медленно двигался за цепью роты.

Приданные нам «максимы» старались вовсю, но немцы стреляли по нам с закрытых огневых точек и из танков. Они нас видели, а мы их – нет… Озлобившись на всех и вся, я безжалостно отчитывал бойцов из пополнения, отстававших от взводов. И вот когда я разослал связных по взводам с требованием ускорить продвижение и не залегать, меня словно кирпичом с огромной силой ударило по колену правой ноги. Крутануло на 180 градусов, и всем телом, плашмя, рухнул на спину, глубоко провалившись в снег. Пытался перевернуться, но даже пошевелиться не могу, жуткая боль. Только тут сообразил, что меня ранило.

Промелькнула мысль – хорошо, ранен в коленный сустав разрывной пулей, значит, ампутируют ногу… Инстинктивно схватился за пистолет — стреляться или нет? Решил, что не буду. А может, протез, какой сделают? А ещё в августе 41-го я дал себе слово – никогда при ранении не кричать и не стонать! Просто насмотрелся тогда, как некоторые кричат: «Товарищ лейтенант, меня ранило!» Особенно эти сельские призывники старших возрастов в первые дни боев. Они же не умели обращаться с индивидуальными пакетами, и не верили тому санинструктору, который был из их же среды, поэтому кричали мне, т.е. иди и оказывай ему помощь. И вот насмотревшись на это, я и дал себе зарок – «Не кричать! Не стонать! Терпеть!»

А совсем недалеко от меня бежал политрук, и я его тихо позвал: «Политрук, ко мне!» Даже вяло как-то, чтобы никто не узнал о моём ранении. Он кричит, даже весело как-то: «Что лёг? Притомился? Ладно, пошли вперёд!» Я опять ему: «Ко мне!» Он, снова лёжа, ничего не подозревая, ответил: «Ладно, пошли, пошли вперёд!» Тут я не выдержал и крикнул: «Политрук! Немедленно ко мне!» Он подбежал и, упав рядом, шутя, спросил: «Что закурить захотел? Перекурим?» Даже не обратил внимания, что я лежу вверх лицом, добавил: «Тебе свернуть?», и достал портсигар. Чтобы не слышали связные, говорю ему: «Меня ранило». Он даже не поверил: «Да брось ты…» Я почти криком: «Меня ранило, ты понимаешь?!» Только тут он как-то испуганно спросил: «Как? Куда?» — «Разрывной пулей в колено. Но никому не говори! Только связным прикажи вытащить меня. Я даже повернуться не могу». – «Да?» — «Веди бой как командир роты!»

Ну, связные тут же подползли ко мне, связали свои ремни, зацепили за мой, и ползком, волоком потащили в тыл. Планшет и шапку я держал на груди, чтобы они не мешали бойцам. Протащили меня метров триста, у склона в овраг вдруг подбегает Шура Капустина, и чуть не кричит: «Что, лейтенанта убило?» — «Нет! Ранило в колено». Она бросилась ко мне, потом опомнилась. Куда-то крикнула: «Сюда подъезжай!» Не сдержавшись, разрыдалась, бросилась ко мне, и, суетясь, что было так не похоже на неё, стала помогать затаскивать меня на подъехавшие сани. Вырвала вожжи у ездового, и сама повезла меня. Потом склонилась надо мной и стала говорить, говорить, что она знала, что это случится со мной. Я улыбнулся, а она: «И не смейтесь, я предчувствовала! Я уже третью ночь езжу встречать вас убитого или раненого…»

Когда подъехали к окраине деревни, а там у сарая уже моя рота толпится, и, молча, с виноватым видом встречает меня. Значит, связные всё же проговорились, и наступление опять сорвано… Занесли меня в один единственный уцелевший дом. Положили на ту самую деревянную кровать, на которую я накануне решился прилечь. Дом сразу же начал набиваться местным населением. Но как ни пытались всех выпроводить, никто из женщин уходить не хотел.

Шура разрезала валенок, располосовала окровавленные ватные брюки. Превозмогая боль, я приподнялся посмотреть на свое колено. И о, ужас! Какой стыд! Я думал увидеть там развороченное колено, а там всего-навсего маленькая дырочка в коленном суставе. Словно кто-то торцом карандаша поставил кляксу. Меня от стыда прямо в жар бросило. Красный весь лежу. Думаю, такая малюсенькая дырочка, а я так раскис, что меня даже тащили на руках.

Но прибывший врач, осмотрев рану, отдал распоряжение Шуре: «Раздроблен коленный сустав. Наложить шины и немедленно отправить в медсанбат!» Но я ему категорически заявил: «Никуда из роты не уеду! Даже в вашу санроту. С такой ерундой я и здесь вылечусь. Я уже командовал ротой, не вставая с подводы!» Он на меня так посмотрел: «Вас, лейтенант, мы и спрашивать не будем!» Я вспылил: «Нет, это мое дело, и я не дам, чтобы меня из роты куда-то увозили!» Подтянул к себе свою шашку, снаряжение с пистолетом... Все молчали. У Шуры и Тони на глазах слёзы. Политрук топтался у кровати, а старшина то и дело куда-то уходил, заходил снова. Женщины выжидающе смотрели на происходящее. Некоторые утирали слёзы.

Врач стал меня уговаривать ехать в медсанбат, но я категорически отказался: «Из-за такой ерунды никуда не поеду! Я тут в роте побуду и через пять дней буду опять в строю!» Он говорит: «Вы что такое говорите? Вы, может, и через пять месяцев не встанете на ноги! Кто знает, что у вас с коленом?»

Ну, короче говоря, проходит день, меня никуда не забирают. К вечеру позвонил командир полка: «Почему не уезжаешь в госпиталь?» – «Я уже вам докладывал, что из роты никуда не уеду. Не такая уж большая у меня рана!» Он снова повторил: «Я приказываю сдать роту и уехать в медсанбат!» Тут я взорвался: «По вашему приказу здесь столько бойцов погибло ни за что, ни про что! Дайте мне возможность, и я самостоятельно возьму деревню!» Майор молча положил трубку…

К вечеру приехал комиссар полка. Толковый такой, рассудительный. Сел ко мне на кровать и начал уговаривать. Причем по дружески, как равного: «Слушай, ты понимаешь, ты же будешь обузой для всех. Для роты в первую очередь!» Наклонился и на ушко прошептал: «И для Шуры…» Тут политрук не выдержал: «Поезжай! Там быстро подлечишься, может из медсанбата никуда тебя и не отправят, и скоро вернёшься обратно в роту». Шура тоже выдавила: «Надо ехать!» В общем, уговорили меня...

Говорю комиссару: «Нагнитесь!» Он склонился ко мне, и я надел ему свою командирскую шашку. Как сейчас перед глазами: стоит он 30-летний, стройный, высокий, затянутый в ремни в белом полушубке, и с моей шашкой… Некоторые даже заплакали. Но пистолет я не отдал, пообещал: «Стреляться не буду!»

Шура заявила комиссару: «Я сама его повезу!» Было почти уже совсем темно, когда мы отъехали от каменного дома. Впервые я ехал на санях не к командиру полка по вызову. Так непривычно, без политрука, без связных. Ездовой сидел впереди, а Шура, примостившись рядом. От бессонных ночей меня клонило в сон, но стоило только закрыть глаза, как она меня начинает тормошить: «Ты, (впервые я услышал от неё «ты»), даже в последние минуты не хочешь смотреть на меня…»

Началась позёмка, с лица у меня марлевую накидку ветром откинуло, и чувствую, мне на лицо капают слёзы. — «Шура, что такое?» Пытаюсь прикрыть лицо пологом, она ещё сильней расплакалась: «Дурак, ты дурак…» Ясное дело, влюбилась…

Поздно ночью доехали до медсанбата дивизии, он располагался в каком-то большом селе километрах в восьми от передовой. Для нас это был глубокий тыл. Ведь здесь не свистели пули, не рвались снаряды, и люди могли свободно, не пригибаясь, ходить по улице. Вскоре Шура вернулась с высоким в летах мужчиной, военврачом 2-го ранга. Она ему что-то доказывала, горячилась, а он тихо, флегматично, безразличным голосом отвечал ей: «Нет! Не могу!»

Вся изба уже была заполнена ранеными, и меня оставили в холодных, тёмных сенях. Шура снова начала чего-то требовать, и через открытые двери я слышал возмущённый голос начальника медсанбата: «Вы сдали раненого?! Так почему не уезжаете к себе в полк?! Я приказываю вам, военфельдшер, немедленно уехать!» Видимо, Шура плакала, потому что я снова услышал его негодующий голос: «Возьмите себя в руки и немедленно возвращайтесь в полк!» Шура запальчиво ответила: «Никуда я не уеду!» Расстроенная, шмыгая носом, подошла ко мне, наклонилась и начала ругать своё медицинское начальство: «Тыловые крысы! Сидят здесь, и знать ничего не хотят, бюрократы!»

Я стал успокаивать её, что вот немного побуду здесь и через несколько дней опять вернусь в полк. Она в сердцах бросила: «Да как ты не понимаешь?! Ведь у тебя ранение не просто в кость, а в колено! Оно раздроблено, и завтра тебя надолго увезут в госпиталь. И даже не армейский. А ты говоришь...» Я стал прощаться, но Шура заявила, что до отправки меня в госпиталь она отсюда никуда не уедет.

Всю ночь она куда-то бегала, суетилась, ругалась с женщиной-врачом. Опять прибегала, садилась возле моих носилок на корточки, достала ваты, и ещё больше укутала мою ногу, хотя она и так выглядела как толстое бревно.

С рассветом подъехала полуторка, и мои носилки поставили в кузов к правому борту. Я оказался единственным лежачим, все остальные, человек 10–12, были легко ранены в руки, ноги, голову. Так я оставил свою 290-ю стрелковую дивизию и распрощался с Шурой. Шура… Насколько неласково она мне ответила в первый же день, настолько же хорошими отношения стали потом. Но в силу молодости и неопытности я не заметил и не понял, что её дружеское отношение ко мне переросло в нечто большее. Да, она постоянно заботилась обо мне, следила, чтобы я смог отдохнуть, и я считал это вполне нормальным. И ничего особенного не заметил, когда они с Тоней оспаривали право на мелкие услуги мне, и не обратил внимания на спор подруг, кому везти меня в медсанбат. И вот только теперь, прощаясь с Шурой, я понял, что она чувствовала… К огромному сожалению, я совершенно ничего не знаю о дальнейшей судьбе этой славной девушки. Осталась ли она жива…

К исходу 24-го января мы доехали до Калуги. Всю дорогу, не обращая внимания ни на что, я молчал. В первый госпиталь сдали несколько человек «ходячих». Поехали в другой. Там, после длительных препирательств медсёстры с сотрудниками госпиталя, ещё несколько человек покинули автомашину. В третий госпиталь тоже группу раненых устроили. Когда уже начало темнеть, в четвёртом или пятом по счёту, сняли последних двоих, и я остался один. Расстроенная медсестра стояла в задумчивости передо мной. Я не выдержал, начал требовать, чтобы меня тоже, наконец, куда-то определили.

Она, ни слова не говоря, пошла к подъезду здания, и вернулась с мужчиной в белом халате. Я стал кричать на этого врача, что целый день меня возят и не могут даже в госпиталь определить. Он пытался объяснить, что нет мест, что это госпиталь не по профилю моего ранения, что он меня понимает, но... Я вскипел: «Как это так «не моего профиля»? И как это мест нет?! Кладите где-нибудь, не могу же я вечно кататься по городу по прихоти разных тыловых бюрократов!» Даже выхватил из-под шинели пистолет, и пригрозил им…

На это врач, ничего не ответил, отошёл от машины, и распахнул входную дверь вестибюля. Там, при ярком, как мне показалось, электрическом свете, носилки с ранеными густо стояли прямо у входных дверей, и между оставался лишь узенький проход… Тут из подъезда выбежал другой врач: «Успокойтесь, лейтенант! Вас сейчас повезут в только что прибывший госпиталь. Там вас точно примут», и начал объяснять шофёру дорогу.

Наконец доехали в тот госпиталь. Он располагался в здании школы, выходящую фасадом на городскую площадь. А через площадь стоял храм. И действительно, госпиталь только прибыл в Калугу, и в нём не было ни одного раненого. Я оказался самым первым. При приёме у меня обнаружили пистолет и стали требовать сдать его: «Вы поступили в госпиталь, а больным оружие не положено». Я возмутился: «Какой же я больной?!» — «А кто же вы сейчас?!» Но пистолет так и не отдал, да ещё остричь волосы отказался.

Меня осмотрел начальник госпиталя, я же первый раненый. Это был высокий, стройный военврач 1-го ранга. Уже в годах, кавказской наружности и с явным нерусским акцентом. Медперсонал его уважительно называл профессором. Осмотрев мою рану, он взял какой-то никелированный стержень и, держа одной рукой мою ногу, вдруг резким быстрым движением вонзил его в рану. Начал ширять туда, вот тут я не выдержал, вскрикнул. Он говорит: «Всё ясно!» Назначил лечение.

Это, получается, уже третья ночь идёт, а я ни разу не мочился, не оправлялся. Рядом сидит девчушка в форме, ну не скажу же я ей… Потом уже невозможно стало терпеть, говорю ей: «Позовите профессора!» — «Зачем?» — «Позовите профессора!» Тот приходит, я ему говорю: «Пускай она уйдёт!» Он на неё: «Ты что натворила?» Та вскочила и побежала. Я ему объясняю: «Вы знаете, я уже третьи сутки не оправлялся, у меня уже живот распирает…» — «Ах ты боже мой! — И кричит ей, она под дверью стояла, — неси утку быстрее и катетер!» Она принесла, сам вставил. Одно судно наполнилось, а моча ещё льётся. Он кричит: «Неси ещё судно!» Вот так я стеснялся. Деревенский же по сути дела парень. Но как оправиться по тяжёлому? Хоть я и ограничиваю себя в питании, но всё равно нужно. Тут уже я ей сказал: «Позовите санитаров!»

Они приходят, говорю им: «Мне бы оправиться надо, только я встать не могу!» — «А, ну это устроим». Койки раздвинули, меня посредине… Но чувствовал я себя просто ужасно: каким-то неприспособленным к жизни, к элементарным личным житейским вопросам.

На четвёртый день поездом, в теплушках нас повезли в Москву. Приехали ночью, везде всё затемнено, но в самом вокзале нормальное электрическое освещение. На небольшой санитарной машине привезли в больницу Боткина и поместили в бомбоубежище. Меня сразу на операционный стол. А мне в медсанбате наложили шину, а в калужском госпитале уже гипс наложили. Но он же большой, от живота и до самого низу, а гипс живот раздражает, больно, и я под него заталкивал вату. Врач стоит надо мной с поднятыми руками, медсестра рядом стоит, а другая разрезала гипс на животе, раскрыла его, и слышу её голос: «А вшей-то сколько…» Я видимо сильно покраснел, потому что врач ей как даст правым плечом: «Уйди отсюда!» Сама начала снимать гипс, и ласково меня успокаивает: «Что ж мы не знаем, как там у вас на фронте?! Ничего-ничего, ещё больше привозят. Всё нормально!» Короче говоря, рану мне почистили, сделали рентгеновский снимок, и снова наложили гипс.