L'appel du Vide. Интерлюдия II.

Мы с голосами в голове посоветовались... и они решили, что неплохо было бы добавить немного ада.

Буйством красок расцветает гремящее вокруг празднество. Кипучие эмоции, словно нечаянно сбежавшее содержимое ведьминого котла, так и плещут через край. Здесь они, подобно ещё не вставшим на ноги котятам, подхватываются пропитывающим саму ткань реальности лихим куражом (кто-то назовёт эту маму-кошку безудержным весельем) и с этим удвоенным, а то и утроенным напором исполинской волной захлёстывают снующий тут и там разбитной народ.

Лишь одна любопытная деталь выдаёт иллюзорность происходящего (или придаёт реальности фантасмагоричность?) — ни у кого нет лиц. Только безупречно гладкая поверхность на том месте, где нашему брату так привычно видеть сии неизбежные для человеческого облика атрибуты. Словно спектакль в масках.

Уж не тот ли это таинственный недуг в новой и куда более опасной форме, что постиг некогда коллежского асессора Ковалёва? Или болен я? Кажется, я когда-то слыхал о болезни, при которой поражённый теряет всякую способность к распознаванию лиц. Впрочем, в этой версии вполне резонно сомневаться.

Стоит хотя бы пронаблюдать то, как мой сбитый с толку разум изо всех сил старается наделить пустые головешки хоть каким-то подобием физиономий, основываясь исключительно на игре светотени, — и всё становится ясно.

Здоров. Настолько, насколько может быть здоровым современный человек. Настолько, насколько он перед собой честен. А вокруг, вероятнее всего, лишь очередной безумный сон.

Но вернемся к происходящему. При взгляде на вечер, сотворенный общими стараниями, хочется верить, что сердца здесь не только открыты для всякого неравнодушного, но и слились в порыве единения с товарищами по счастью. Не рождается ли у меня на глазах некий доселе неведомый феномен коллективной радости? Не берусь сказать. Равно как и определить, чему, собственно, посвящено это поразившее меня до самых глубин действо.

Что в нём особенного? Прежде всего — впервые за, казалось бы, несчётные эоны я наконец ощущаю давно забытое чувство причастности. Кажется, прошла сравнимая с глубиной невежества религиозных фанатиков бездна времени с тех пор, как я в последний раз не просто отыгрывал положенные эмоции, а взаправду искренне открывался кому-то стороннему. Я в кои-то веки доверяю окружающим! Не жду подвоха и не боюсь быть осмеянным. Самые обыденные для многих вещи сегодня стали моей истинной и долгожданной отрадой.

Ах да. Мой трон и одновременно кафедра сегодня — излишне громоздкое, но оттого не менее удобное кресло поблизости от эпицентра торжества. Из его объятий я с отеческой гордостью взираю на окружающих, наслаждаюсь круговоротом событий. Мои подопечные порхают по залу, сбиваются в стайки, расходятся на парочки, снова стекаются к общему центру. Снова и снова повторяя свой хаотичный танец, они не по собственной воле организуют то характерное стихийное движение, что легко узнается в ликующей и объединённой какой-то общей идеей толпе. Я улыбаюсь, веселый и немного подвыпивший, и — что странно — абсолютно счастливый. Если вы понимаете, о чём я.

Но всякий праздник имеет свойство кончаться, и этот неизбежный исход меня печалит. Ведь совсем скоро всё вокруг превратится в тыкву, в пыль, в нечто давно ушедшее, а значит, не столь важное. Лишь одна надежда: что людская молва не только не допустит, дабы сие чудное действо было предано забвению, но, напротив, восславит и приукрасит произошедшее в веках. Что и позже ещё не одно поколение потомков людей, здесь побывавших, будет воздавать должное этим современным Сатурналиям.

Не забывая прикладываться к бокалу, я увлечённо вещаю слушателям, подбадриваемый их хмельными возгласами. Густой, терпкий, чуть более вязкий, чем можно было ожидать от столь молодого винтажа, напиток действует на меня подобно дурманящему зелью из волшебных сказок. Ну а как иначе объяснить ту метаморфозу, что вдруг со мной произошла: из угрюмого отшельника я превратился в оратора, пленяющего внимание толпы?

Сия идиллия длится до тех пор, пока по едва заметным изменениям в настроении аудитории не становится ясно: фокус её внимания перехвачен кем-то другим. И этот некто, к вящему моему дискомфорту, находится не где-нибудь, а прямо позади меня.

Тут же меня заключают в объятия. Я сразу понимаю, что происходит нечто особенное. Появись нужда описать те эмоции, что вложены их нежданной дарительницей в этот, казалось бы, простой жест, я без колебаний назвал бы: заботу, нежность — и присовокупил бы к ним ту естественность, решительность и бескомпромиссность, с которой, в моем представлении, обнимает любящий человек.

Этот умиротворяющий своей мягкой силой и в то же время будоражащий окружающей его загадкой жест действует на меня словно гипноз. Шутка ли, но, пребывая в этой несвойственной мне прострации, я даже пропускаю момент, в который виновница моих терзаний оказывается передо мной.

Мои губы запечатывает поцелуй. Не буду его описывать — уверен, вам куда лучше известно это сладостное ощущение и подходящие ему эпитеты. Я не пытаюсь сопротивляться: это выглядело бы глупо, да и во мне нет внутренней готовности казаться кому-то смешным. Но даже несмотря на красной нитью проходящее через этот момент ощущение естественности происходящего, я не готов принять его как данность.

Кто она такая? Да не всё ли равно? Эта аберрация мышления, вытянутая из моего подсознания — словно крапленый джокер из шулерской колоды, — явно была предназначена для того, чтобы за мгновение стать мне самым близким существом. От избытка чувств я теряю нить реальности.

Её робкие, но в то же время требовательные губы, чарующий аромат волос и особенное, лишь любимым присущее тепло пленяют меня, делая заложником охватившей всё существо истомы. Я снова на мгновение выпадаю из реальности, и это жалкое подобие кинематографической склейки нас разлучает.

В настоящее меня возвращает её голос. Она уже стоит напротив и словно готовится бросить мне вызов — сыграть в какую-то, одной ей известную игру.

— Милый, я так рада, что ты хорошо проводишь время! Ты позволишь украсть на минутку одну из твоих слушательниц? — и, не дожидаясь ответа, под руку уводит одну из девушек, растворяясь в толпе.

«Милый» — это слово вызвало во мне странное тепло. Оказывается, каково это — быть для кого-то важным… Приходится вспоминать. Объятия, тёплые нотки в голосе, ощущение близости и, конечно, собственный внутренний отклик на это. Всё забывается… А сейчас я вспомнил, и это воспоминание вознесло меня выше облаков. Я чувствовал себя богом.

По людской толпе, словно круги от упавшего в реку булыжника, пробегает тревога. Что-то идёт не так. Воздух будто сгущается, и тени наливаются новой силой. Вот финальная судорога людского скопища разверзает самое себя, и в обнажённом пространстве, как выброшенный на берег корабельный остов, остаётся она. В её осанке, в походке что-то неуловимо изменилось. Пока я пытаюсь осмыслить, что идёт не так, она хранит молчание. Хоть я и не вижу её глаз, фантазия тут же приписывает им целый спектр пугающих меня эмоций. Эта, казалось бы, ни на чём не основанная додумка низвергает меня в глубины ада. И правду говорят: чем выше возносишь престол, тем тяжелее будет падение. Ещё мгновение — и то место, где должно быть её лицо, зависает в нескольких сантиметрах от моего. Но его так и нет. И теперь это пугает.

Её рука с несоразмерной хрупкому телосложению силой стискивает моё плечо. В тот же миг в рёбра недвусмысленным намёком упирается что-то острое. Должно быть, мне всё это мерещится.

Пролетает миг. Миг мучительного ожидания — из тех, что в моменте кажутся вечностью. И наконец я снова слышу её голос. Интонации в нём совсем не те, что были недавно, но я уверен: голос всё тот же. Только на этот раз в нём звенит что-то тревожное, угрожающее.

— Всё, что ты принёс мне, — боль, депрессия и негатив. А я хочу жить спокойной и счастливой жизнью.

Всего два коротких предложения. Но их вполне достаточно, чтобы причинить мне больше боли, чем я могу вынести.

Туше. Я издаю сдавленный вскрик. Так тонкие визги отбивающейся от стен ущелья падающей железяки заранее оплакивают свою незавидную судьбу — до скончания веков покоиться на дне расщелины. Меня сотрясает нечто, что неподготовленный наблюдатель мог бы принять за агонию. Боль ментального и физического характера, словно два скакуна на ипподроме, несется во весь опор, увлекая мое кровоточащее сознание на все новые и новые круги этих безумных скачек. А вокруг головы вьется огромный рой ос. Нет, не ос — рой лишь издали похожих на насекомых обсидиановых литер всех возможных шрифтов и размеров, в своем зловещем хороводе постоянно складывающихся в нехитрый вопрос: «За что?»

Теплая густая кровь толчками покидает мое хлипкое тело. Темная воронка в груди неистово пульсирует. Мне кажется, она наконец довольна. Я умираю, но никому вокруг нет до этого никакого дела. Последнее, что я успеваю увидеть перед тем, как мой взор окутывает тьма, — улыбка облегчения на ее проступившем наконец лице. Сначала оно заполняет собой все мое поле зрения, а затем, готов поклясться, растет до тех пор, пока не вмещает в себя все сущее. Или это Вселенная сжимается до его размеров? Может ли быть так, что простой удар ее пульса в эту самую секунду рождает или уничтожает целые галактики?

Наконец, я в точке невозврата. Здесь, где некогда мириады ежесекундно развертывавшихся передо мной вариантов развития событий, наконец схлопываются в один. И я начинаю свое триумфальное нисхождение во тьму.

Если подумать, чернильная темнота вокруг меня — не что иное, как тамбур, предваряющий находящееся прямо за ним абсолютное ничто.

Последнее, о чем я успеваю подумать: «Неплохо бы, если кто-нибудь догадался устроить на мои поминки огромный шоколадный торт с выведенными красивым шрифтом строчками из когда-то любимой мной песни:

— И пусть в её словах ни капли правды…Она божественно права».