Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 11.

Туров Владимир Семенович Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

28-го августа батальону пришлось отражать контратаку врага, а 29-го перед рассветом началась наша 15-минутная артподготовка. Как только артиллеристы и миномётчики перенесли свой огонь на гребни высот, стрелковые роты стремительным броском ворвались в окопы врага. На рассвете бой ожесточился. Миномётный и ружейно-пулемётный огонь прижал нас к земле. На высоту 147,6 с большим трудом прорвалась 5-я рота лейтенанта Петренко и 8-я. Они медленно, но упорно, с двух сторон охватывали высоту.

4-я рота лейтенанта Малахова залегла внизу под сильным миномётным огнем. Медлить было нельзя, Малахов сумел поднять роту в атаку, и бойцы ворвались в немецкие окопы. Особенно упорно немцы удерживали позиции миномётной батареи, но 5-я рота разгромила её и взяла в плен больше десятка гитлеровцев.

Разъярённый неудачей, немцы обрушили на высоту сотни снарядов и мин. До 15 его самолётов бомбили стрелковые роты, но сибиряки держались. Отразив несколько контратак, мой 2-й батальон прочно закрепился на высоте 147,6. Победа была значительной не только для 724-го полка.

Дорого мне досталась эта высота 147,6... Оставшись ответственным за судьбы и жизнь более пятисот человек, мне не раз приходилось в критические моменты боя, самому ложиться то за пулемёт, отстранив убитого наводчика, то за противотанковое ружьё. Надо было уничтожать танки, или они раздавили бы нас.

Вот я вам рассказал, что 27-го августа подбил танк. Но это тот, в котором я уверен, ведь он был почти рядом со мной. А те, которые вспыхивали в тридцати, ста метрах от меня, по которым вёл огонь я, а может и кто-то другой. Так кто их подбил? Мы подбили!

А из пулемёта? Когда в критические моменты боя хватаешь пулемёт, ведёшь огонь по бегущим на тебя фашистам, и при этом слушаешь доклады связных, взором не теряешь из вида общую картину боя, отдаёшь приказания – и всё это одновременно, то, как можно сказать, кто и сколько уничтожил? Главное – высота 147,6 взята! Несмотря на потери, несмотря на все ужасы боя, я всё-таки был доволен. Радовался тому, что высота наконец-то у нас.И взята мною! Моими людьми! Моим батальоном!

После этого батальон ночами совершенствовал оборону, а днём вёл сдерживающие бои и отражал контратаки противника. И каждый день потери, потери, потери...

В ночь на 3-е сентября участок 724-го полка передали 115-й бригаде полковника Андрусенко, а части 315-й дивизии сместились влево на рубеж высота 145,1 – перекресток дорог восточнее высоты 143,6. Мой батальон занял оборону на левом фланге полка, имея соседом слева 2-ю Мотострелковую Бригаду. Местность была абсолютно открытой и танкодоступной.

В воздухе постоянно барражировали большие группы фашистских самолётов, бомбивших и обстреливающих наши позиции. Каждый день приходилось отбивать танковые атаки. Особенно тяжело нам пришлось 5-го сентября, когда противник силами 25 танков и батальона пехоты после сильного артиллерийского налета, перешёл в наступление на мой левый фланг на стыке с 2-й Мотострелковой Бригадой.

В самом начале боя был ранен командир роты Малахов. Среди бойцов началось замешательство, но положение спас комсорг батальона, мой боец из роты ПТР, Алексей Сайганов. Он бросил две бутылки с зажигательной смесью в головной танк. Тот вспыхнул, а отважный комсорг вернулся в свой окоп и вместе с бойцом Брагиным в упор расстреливал наступающую пехоту.

Фланкирующий огонь пулемётной роты лейтенанта Лебединского вынудил залечь немецкую пехоту. Но шесть немецких танков прорвались к нам в тыл, а там обе наши оставшиеся «сорокопятки» выдвинулись на прямую наводку, открыли огонь, и немцы не посмели нас утюжить и повернули назад… Батальон выстоял.. А один из подбитых танков рухнул в овраг и долго-долго потом лежал там.

7-го сентября с утра до вечера вражеская авиация группами по 20–40 самолетов беспрерывно бомбила боевой участок полка. Весь день, пикируя, они обстреливали из пулемётов наши одиночные окопы. Одновременно противник наносил массированные артиллерийско-миномётные удары. Казалось, в этом аду не уцелеть ничему живому. После этого в атаку на нас пошли 22 танка, а за ними пехота. Я находился на наблюдательном пункте, и прекрасно сознавал, что никак нельзя допустить прорыва немцев. Но при виде этой наступающей лавины мне стало не по себе. Смотрел и думал, устоим ли? Ведь у нас и людей-то кот наплакал. Начал сворачивать цигарку, и опёр руки на бруствер, чтобы никто не заметил, как они дрожат... Начал сыпать махорку и как бы про себя говорю: «Отсекать пехоту огнём! Подготовить гранаты и бутылки для борьбы с танками!» И услышал, как слева и справа понеслось по позициям – «Отсекать пехоту огнем! Подготовить гранаты…» А я совсем не ожидал этого. Я же говорил просто так, для себя, а мои слова сразу несутся по цепи. Потом: «Приготовить гранаты! Вставить запалы!», и опять по цепи понеслось. Вот тут я понял – всё, отстоим!

В итоге немецкое наступление захлебнулось, и шесть танков осталось гореть перед нашими окопами. Но этот бой был выигран дорогой ценой. Многие бойцы навсегда остались в заваленных окопах… Вот что рассказал мне старшина миномётной роты Пётр Тихонович Жильцов: «Иду по позициям роты уже после боя, и никого не вижу: овраг, где стояли миномёты, весь изрыт. Уже темнело, и я споткнулся. Гляжу, бугорок земли. Пригляделся – вроде шевелится земля. Рукой копнул, что-то шевелится, и волосы почувствовал в руке. Стал разгребать землю, а там оказалась голова. Быстро раскопал и вытащил залитого кровью, всего в грязи, с болтающимися перебитыми руками, с разбитой головой, без одного глаза, но что-то мычащего наводчика Капитонова…»

После войны изувеченный Капитонов, всё лицо в шрамах, одноглазый, однорукий, постоянно приезжал из Кемерово в Волгоград на встречи ветеранов 315-й Мелитопольской Краснознаменной стрелковой дивизии.

Одним словом каждый день бои, бои и никакой передышки! Днём или наступаем или сами отбиваем атаки противника, а ночью совершенствуем оборону. Не могу не рассказать и о тяжелейшем для меня и для всего батальона дне – 9-го сентября.

К полудню немец открыл массированный артиллерийский огонь по позициям 1-го и 2-го батальонов. Одновременно, группы по 20–25 самолетов наносили бомбовые удары. От разрывов бомб и снарядов земля ходила ходуном… После чего в атаку на нас пошли 45 танков и до двух полков пехоты. Но их встретила стена огня. Два танка подбили политрук роты ПТР Николай Демидов и Танибек Сайдулаев. При этом Демидов был тяжело ранен. А сразу пять танков подорвались на минах и сгорели от бутылок с горючей смесью, закопанных между минами перед фронтом обороны. Об этой моей «уловке» на послевоенных встречах часто вспоминали ветераны дивизии. И всё же к нашим окопам прорвались бронетранспортёры. Завязалась рукопашная…

Санитарка 4-й роты Люда Андреева – боевая чернявая дивчина, бросилась на спрыгнувшего в её окоп немецкого офицера. На помощь ей кинулся командир роты старший лейтенант Александров, но не успел. Офицер в упор выстрелил в Андрееву, и тут же схватился с Александровым. Они сцепились мёртвой хваткой, но дело в том что Александрову было уже лет 45, и, чувствуя, что ему не одолеть молодого натренированного гитлеровца, бывший учитель математики из Барнаула вцепился ему в горло зубами… И вот расхристанный, дрожащий, весь в грязи и в крови, он прибежал после этого ко мне… Насколько я знаю, он погиб уже после Сталинграда.

6-я рота под командованием политрука Ралдугина смелой контратакой выбила немцев из окопов на левом фланге, и не давала им подтянуть дополнительные силы для расширения прорыва. Бой распался на отдельные схватки. Оставив за себя начальника штаба батальона, старшего лейтенанта Иванова, я, собрав связистов, связных, пулемётчиков и стрелков, занимавших оборону вокруг НП, повёл их в контратаку, чтобы выбить немцев из окопов 4-й роты. Бежавшие со мной человек сорок бросились в контратаку. Ценой новых потерь немцы были выбиты из окопов и положение восстановлено.

Обессиленные и физически, и от нервного переутомления бойцы тут же валились с ног. Всех мучила жажда, но воды не было даже для раненых. Я помню, как санинструктор 6-й роты Анна Исаева в изнеможении прислонилась спиной к стенке окопа, но она понимала, что позволить себе даже расслабиться – непозволительная роскошь в данной обстановке. Надо помогать раненым. И, поправив сумку с красным крестом, она поползла от окопа к окопу, перевязывая раны бойцам, успокаивая, помогая им добраться до более безопасного места.

Все попытки врага потеснить наш 724-й полк провалились. Но немец наседал и на наших соседей слева, и с тыла – со стороны Городища, и значительно потеснил их. Поэтому нашему полку было приказано в ночь на 10-е сентября занять новый участок обороны в районе высоты 108,8 длиной по фронту до четырёх километров. А в полку-то оставалось не более 350 активных штыков – это неполных три стрелковые роты... В воронках солдаты рыли себе ячейки через каждые 20–30 метров. Для более плотной обороны просто не было людей…

А утром снова бой. Вначале сотни мин и снарядов обрушилось на позиции батальона. Потом появились большие группы фашистских самолётов, которые остервенело пробомбили передний край обороны. Сразу же после появления самолётов, уже с северо-запада, послышался гул танков. К нашим реденьким позициям вышли 35 бронированных машин и примерно полк пехоты… Несколько вперёд были выдвинуты расчёты противотанковых ружей. Среди них был командир взвода младший лейтенант Посунько. Когда до головного танка осталось около двухсот метров, он первым же выстрелом подбил его. Подбит был ещё один танк, но в этом бою Посунько погиб. Это был последний из шести командиров моей роты ПТР, которые прибыли под Сталинград…

По гитлеровской пехоте, отсекая ее от танков, открыли огонь стрелки и пулемётчики. Наводчик «сорокапятки» Картушев, подпустив вражеский танк, почти в упор выстрелил в него. От второго снаряда танк загорелся. Экипаж пытался выскочить, но был уничтожен стрелками.

Но потеря трёх танков не остановила немцев. Около десятка машин прорвались на позиции 4-й и 5-й рот. Три из них подбили два уцелевших расчета батареи лейтенанта Острогляда.

С высоты 120,5 по противнику открыли огонь соседи слева — артиллеристы и стрелки 2-й Мотострелковой Бригады. Но гитлеровцы не считались с потерями.

И в этот день мы устояли, хотя в батальоне осталось немногим более сотни человек… Был тяжело ранен командир полка Николай Александрович Андреев. Как я потом узнал, его почти насильно эвакуировали в госпиталь.

В эти дни 724-й полк переживал самый тяжёлый период своей короткой истории. Связь моя с командным пунктом полка давно прервалась. Батальоны оказались почти в полном окружении, остались почти без боеприпасов, но всё равно дрались в этих сложнейших условиях… В моём архиве есть копия объяснительной записки подполковника Склярова, который сменил на посту комполка раненого майора Андреева:

«Путем опроса личного состава, оставшегося из подразделений, и по сохранившимся раздаточным денежным ведомостям финчасти полка установлено:

1. Убитых – 121;
2. Пропавших без вести – 2502;
3. Раненых – 125;
4. Передано в 115-ю отдельную стрелковую бригаду – 107.

Итого: 2855.

Дополнительных сведений о потерях личного состава установить не представляется возможным, т.к. в большинстве из подразделений стрелковых батальонов части не осталось ни одного человека. Учетные документы уничтожены в бою 11-го сентября 1942 г.

Список на убитых и пропавших без вести предоставляется в 2-х экземплярах.

Командир 724-го СП подполковник Скляров.

Начштаба ст. лейтенант Шиков.»

12-е сентября стал для меня самым тяжёлым днём за всю войну… Бой шёл весь день. Мы отражали одну атаку за другой. В батальоне оставалось человек сто двадцать, но какие это были люди! Каждый из них сражался за себя и за товарищей, готов был пожертвовать собой.

На всю жизнь я запомнил Танибека Сайдулаева… В разгар боя он подбил танк, но снарядом с другого его ружьё разбило и ранило помошника. Он вытащил из окопа его, и в это время очередной снаряд разорвался у него в ногах… И вот этот богатырь, оставляя кровавый след за собой, приполз ко мне, и, виновато улыбаясь, доложил: «Тавариш камандир, я стрелял – танк падбил. А второй разбил мой ружьё и ранил мой помошник. Я его из окопа тащил, а танк его совсем убил, и меня ранил…» А я стоял и ничего не мог сказать: «Как?!» Меня ведь тоже ранило, и такая маленькая дырочка в коленном суставе, а я даже пошевелиться не мог… А его перебитые ноги остались держаться на обмотках, кость из-под них выступает белая, и ещё докладывает мне… А в наш санвзвод в тот день из артполка прислали военфельдшера Батурину. И вот она на послевоенной встрече рассказывала: «Я его хорошо запомнила. Привезли его, переложили, я смотрю, а у него кости торчат… Ну, обмотки разрезала, сухожилия перерезала, сделала укол и после него он попросил закурить. Отвечаю, я не курю. А рядом стоял раненый в руку, он сумел одной рукой свернуть цигарку, прикурил и дал ему. А Танибек лежал, не стонал, не кричал, ничего. Он затянулся, закашлял, а потом затянул песню казахскую. Тягучую-тягучую, степную. И если до этого со всех сторон были стоны, крики: «Сестра, пить! Пить!», то после того как он запел, все затихли». Потом его отправили на переправу, но ни в госпитальных списках, нигде нет его фамилии… Я искал его и через архивы, и так, и сяк, ничего не нашёл. Что с ним случилось, где он погиб? А ведь пять танков на его счету под Сталинградом. Такого героя следовало бы наградить самой высокой наградой, но кто там думал о наградах…

Вдруг днём, во время очередной немецкой атаки, на мой НП прибежало человек десять из штаба 2-й Мотострелковой Бригады: «Комбат, выручай! Нас отрезали от батальонов…» А чем я помогу, если у меня самого оставалось очень мало людей? Думаю, что же делать? И вдруг, не знаю, откуда, танки противника появились сзади меня. Кого тут ещё спасать, тут себя бы спасти, и разговор закончился на этом. Тут уже нам пришлось отбиваться не только с фронта, но и с тыла.

В батальоне оставалось 2–3 противотанковых ружья и чудом уцелевшие две «сорокапятки». Командиры расчётов Астафьев и Пустовой успели подбить четыре танка. Бутылками с горючей смесью подожгли ещё три машины, но немец продолжал наступать. Танки обошли юго-восточные скаты высоты 108,8, и батальон оказался в полном окружении… На позициях рот начались ожесточенные рукопашные схватки. Командир 5-й роты Петренко сам лёг за ручной пулемёт, но был смертельно ранен. Два взвода немцев окружило мой НП. Мы могли бы пробиться к ротам, но в это время тяжело ранило комиссара батальона Умрихина. Я не мог ьросить его и решил отстреливаться до конца. Чтобы не попасть в руки врага живым, оставил два патрона в пистолете – для себя и него. Но все-таки надеялся на помощь начштаба батальона, на командиров подразделений и на счастливый случай. Вдруг рядом раздался оглушительный взрыв, и пришёл я в себя уже в санроте. Узнал, что Умрихин погиб… (На сайтеhttps://www.obd-memorial.ruесть данные, чтокомиссар 724-го СП 315-й дивизии политрук Умрихин Василий Леонтьевич 1909 г.р. погиб 27.08.1942 г.р. Но уже в 1943 году приказ о его гибели был отменен, т.к. он служил в другой части – при.ред.)

С этого времени, 13-е или 14-е сентября, мы все: наша дивизия, 2-я Мотострелковая и 115-я стрелковые Бригады окончательно потеряли связь друг с другом.

А настроение в этот момент, какое было?

Что касается морального состояния и боевого духа, я бы не сказал, что он изменился. Другое дело, устоим ли мы или нет? А в том, отстоим ли Сталинград, в этом все были единодушны. Были уверены, и никто не сомневался – не сдадим! И военные и гражданские. Но я говорю за те участки фронта, где я воевал. Надеюсь и думаю, что и на других было также. Вот сосед слева у меня был — 2-я Мотострелковая Бригада, так оттуда ежедневно вечером приходил старший лейтенант – офицер связи. Рассказывал, что у них, и узнавал, что у нас. И по нему я видел, что у них боевой дух на высоте. Мы не ощущали сомнений, и у нас в полку не было ни одного дезертира.

Но надо признаться, я всё время думал, ну зачем? Мы же такие сильные как 27-го августа уже не будем. А в тот день мы просто сократили до полутора километров разрыв между нами и двумя полками дивизии, которые наступали в нашу сторону с северо-востока. В бинокль было прекрасно видно, что они продвигаются в нашу сторону. Это же чепуха, но соединиться мы так и не смогли… Ни завтра, ни послезавтра… Вот у меня лично, получая очередной приказ на наступление, было понимание – ну не дойдём мы, не отрежем… Ну, сил же у нас просто нет. Зачем это нужно? И только значительно позднее, после окончания войны, когда в 1954 году я заехал в Сталинград и зашёл в музей обороны Царицына-Сталинграда, мне там начальник военно-исторического отдела майор, забыл его фамилию, рассказал, что в то время войск для обороны Сталинграда просто не было! За исключением дивизии НКВД. И если бы мы ежедневно не отвлекали немцев на себя, то Сталинград бы сразу был захвачен…

И другой момент мне объяснил. Что сам командир немецкого корпуса понимал, что идти на Сталинград только танками, с малыми силами пехоты, в Сталинград бессмысленно. И вот эти два фактора меня удовлетворили. А в августе 42-го я действительно не понимал – ну почему же, зачем нас гонять вперёд? Когда мы только теряли людей, а результата нет… А результат, оказывается, был! Только в последнее время историки стали писать, что эти пять дней спасли город. За это время с юга сняли войска, перебросили их в Сталинград и тем самым успели закрыть брешь. И только потом я узнал, что немцы уже захватили Мамаев курган, и вышли к железнодорожному вокзалу, а вот эта наша группировка сражалась на Орловских высотах до 17-го сентября… («В боях в районе Орловки с 23-го августа по 17-е сентября 1942 года воины 724-го стрелкового полка уничтожили 48 танков и более 2 000 солдат и офицеров противника» (Архив МО СССР, а315 сд. Оп 484181, д.1, лл 2–3). Но у нас от полка осталось чуть больше двухсот человек… После войны в книге Верховцева З.П. «Солдаты Сибири 1941–45 гг.» Кемеровское книжное издательство 1978 г. я наткнулся на такой абзац: «За 25 дней ожесточённых боёв, с 23-го августа по 17-е сентября 1942 года в районе Орловка, Городище, Котлубань 315-я стрелковая дивизия уничтожила 49 вражеских танков и вывела из строя свыше 3 500 солдат и офицеров противника. Но и сама понесла большие потери и вышла из этих боёв значительно ослабленной».Видите, как можно сказать – значительно ослабленной…

А всех оставшихся 227 человек, это, включая и штабных, и всех остальных, передали в состав 3-го батальона 115-й стрелковой бригады полковника Андрусенко. Причём официально, по акту комдива Князева. И с условием, что после окончания Сталинградской битвы нас снова вернут в 315-ю дивизию. Я когда в архиве искал данные про нашу дивизию, видел этот акт. И там же есть данные про сбитый мною самолет. Правда, там не написано, кем он сбит.

Вас за него как-то наградили?

Хороший вопрос. Ну как можно в таком положении ещё писать наградные листы? Кому писать, когда писать? Когда мне иногда некогда даже просто подписать дневное донесение. Ведь я каждый день отправлял донесения в штаб. Ротные мне ежедневно присылали данные: сколько человек у них в строю, сколько солдат, офицеров. На обороте пишут, сколько у них за день погибло и сколько ранено. Мой начштаба Иванов эти данные объединяет, пишет донесение, я подписываю и ночью отправляю в штаб полка. И вот раз отправляю, связной не возвращается. На второй день отправил, опять не вернулся… На третий день приползает помначштаба полка: «Почему не присылаете строёвки?» — «Как не посылаем? Посылаем!» — «Нет, ни вчера, ни позавчера ничего не приносили». Но связные-то погибают… Так что некогда было наградные писать. Только бой кончился, для командира сразу начинается другая работа. Надо везде ползать, смотреть, где какие повреждения в линии обороны, где, кто убит. Надо организовать план огня к следующему бою. И вот ползаешь везде, ползаешь… Так вот когда я там ползал, в один момент вдруг подумал – если только жив останусь, приеду после войны жить в Сталинград. Здесь же похоронены тысячи моих бойцов. Потому что раз пополнение получили, другой, третий. А сколько ещё неучтенных, этих рабочих, так что сколько там на самом деле полегло, одному только Богу известно… И так я и сделал. Когда по состоянию здоровья пришлось уволиться в запас, приехал жить в Сталинград.

Когда меня контузило, то меня вывезли за Волгу. Правда, быстро оклемался и попал на переправу. Но через Волгу в первую очередь переправляли подразделения, боеприпасы, питание, а всех одиночек, как правило, отправляли или севернее, к Саратову. А большинство – на юг. Так я попал на Северо-Кавказский Фронт. Там уже бои совсем другие. Никакого даже сравнения со Сталинградскими боями, или с 41-м годом. Ни по напряжению, ни по чему. Тем более против нас стояли румыны. Снабжение у них отвратительное, они все голодные, и мы наступали довольно успешно. Переправились через Керченский пролив. А осенью 43-го нас отправили в 33-ю Армию на 2-й Белорусский Фронт.

Вначале мы стояли в обороне, а в конце октября наш 3-й Отдельный Штурмовой Батальон отвели на несколько километров и стали тренировать на прорыв сильно укреплённой обороны противника. Подобрали место, похожее на то, где нам предстояло наступать, и целую неделю там тренировались. А руководил всей этой подготовкой заместитель командующего 33-й Армии. Фамилии уже не вспомню. И вот он каждое утро приходит на исходные позиции батальона, и наблюдает.

Вначале миномётная рота открывает огонь по «позициям противника» — заранее подготовленным кем-то окопам с мишенями, и только после этого начиналось наступление. Миномёты стреляют, пулемёты строчат, и все боевыми. И вдруг команда – «Отставить! Вернуться на исходные позиции!» Этот генерал недоволен: «Слишком медленно!» А как быстрее, если снег почти по пояс? И снова идём, опять команда «Отставить!» и так за светлое время суток по 4–5 раз. Иногда уже у самых окопов останавливали. И какой бы ни был мороз, а с нас пот прямо течёт. Ведь нам тогда выдали кирасы. Это такие стальные пластины толщиной примерно пять миллиметров. Крепились они на левом плече стальным загибом от пластины, закрывавшей всю грудь. Ниже крепилась узкая стальная пластина, закрывавшая весь живот, а к этой пластине крепилась еще одна – треугольная, защищавшая низ живота и пах. В местах крепления была возможность сгибания, хотя и незначительного. Они были довольно тяжелы, да и движение, достаточно сильно сковывали. Поверх панциря надевалась шинель, а на поясе у каждого бойца по два подсумка патронов, сумка с двумя гранатами РГД, малая сапёрная лопатка, а за плечами вещмешок, в котором кроме разного скарба: портянок, белья, туалетных принадлежностей, у каждого ещё по 120 патронов и котелок. А на ноги – валенки. И только тогда, на всё это надевался белый маскировочный костюм: свободные белые штаны и такая же свободная куртка с капюшоном и марлевой сеточкой-шторкой на лицо. И вот в таком одеянии мы ежедневно на рассвете выходили на тактические учения. И каждый день меняем позицию, чтобы нетронутый снег лежал… Конечно, с нас пот ручьём, но панцири снимать не разрешают. Всё светлое время суток «наступаем», а уже в темноте разбор занятий руководителем, потом командование батальона конкретизирует замечания на уровне командира роты, взвода. На следующий день всё повторяется снова. И с каждым днём действия личного состава всё больше оттачивались, легче и быстрее преодолевалось шестисотметровое заснеженное поле, миномётчики почти сразу «клали» мины в цель, а «сорокопятки» поражали макеты. Но за эту неделю занятий мы потеряли семь человек. Пятеро погибли из-за того, что миномёты не успели перенести огонь, а двое подорвались на своей гранате.

Наконец, наступил последний день. Наступаем, генерал уже ни разу не остановил, успешно первую линию прошли, всё нормально. – «Отбой!» Когда построились, впервые нас похвалил: «Молодцы!» А мы уже знали, к чему нас готовят. Знали, что нам придется прорывать три линии обороны противника, после чего в прорыв будет введена свежая дивизия. Генерал пошёл вдоль строя, спрашивал командиров рот, взводов – выполнят ли они задачи своими подразделениями? Уверены ли в успехе? Подошёл к командиру 1-й роты капитану Матета: «Задачу знаешь?» — «Так точно!» — «Сколько пройдёшь своей ротой?» — «Три линии прорву, и возьму железнодорожный разъезд у станции Орша». На что генерал ему говорит: «Если ты с ротой захватишь железнодорожный разъезд, обещаю наградить тебя орденом Ленина. И всю твою роту награжу!» Вот примерно так он беседовал со всеми командирами.

Утром следующего дня батальон выступил к фронту. Но как раз резко потеплело, и стоял туман, накрапывал дождик, а мы идем в своих валенках по мокрому снегу. Батальон вёл офицер связи. Причём, несмотря на туман, повёл нас не по прямому маршруту, а какими-то зигзагами. Всё время менял направление движения и уже в темноте мы прибыли к месту назначения.

5-го ноября 1943 года перед рассветом батальон скрытно выдвинулся на передний край. На рассвете началась массированная артподготовка, я такой никогда не видел. Когда туман несколько рассеялся, и видимость стала достаточной, налетела наша авиация. Пикировщики бомбят, Илы по головам ходят, но огонь артиллерии был настолько плотный, что один самолет, пикируя на окопы фашистов, был разбит снарядом нашей же артиллерии…

Наконец дали сигнал – «Вперёд!» Тут все как один выскочили из окопов, и быстро, значительно лучше, чем до этого на учениях, побежали к немецким окопам. Быстрому продвижению поспособствовало и то, что пошёл такой дождь, что снега как такового не стало.

Немцы сопротивления почти не оказывали, и в первую линию ворвались, по сути, с огневым валом. Завязалась рукопашная схватка. Но наши валенки ещё на марше разбухли от воды, а в этих окопах прямо чавкает грязь и вода стоит… Бежать и так неудобно, всем жарко, а тут ещё эти панцири. Все их сразу и сбросили, ну неудобно в них действовать. На вторую линию побежали уже без шинелей и панцирей. Если только это можно назвать бегом. В разбухших валенках по этой грязи…

Ворвались туда, но огонь немцев уже заметно усилился. Слева стали косить пулемёты. А у нас из-за перебежек по такой грязи, у многих стали отказывать автоматы и пулемёты. Но всё равно ворвались, и снова рукопашная… Надо драться, а даже просто идти в размокших, тяжеленных валенках, очень трудно. Ноги в них казались, пудовыми. В валенках прямо чавкала ледяная талая вода, брюки и телогрейки мокрые, все в грязи, но мы не чувствовали холода. Некоторые уже остались в одних гимнастёрках, от них валил пар. Все понимали, что задерживаться нельзя, но до третьей траншеи добирались значительно тяжелее и дольше.

Но приблизившись к окопам, вдруг почувствовали, что огонь немцев прекратился, и это ещё больше воодушевило нас. Попрыгали в окопы, немцев в них не обнаружили, и быстро, насколько осталось сил, стали продвигаться в сторону железнодорожной станции. Мы уже знали, что дальше у них ничего нет, и двинулись сплошной цепью. Но по мере приближения, ещё издали нас стали обстреливать слева из пулемётов. Всё ближе виднелись дома, постройки, а пулемётный огонь всё усиливался.

Достигнув будки стрелочника, мы остановились. Но залечь нам невозможно – кругом сплошная грязь. Решили осмотреться и подумать, что же делать дальше. Ведь мы прошли уже три километра, даже больше, чем определено нам приказом. И не видим, чтобы свежая дивизия вошла в прорыв после нас. Комбат послал связного – доложить командиру дивизии, что немецкая линия обороны прорвана и батальон находится уже на подступах к Орше.

Начало темнеть, и вдруг позади нас, метрах в ста, откуда-то появилась группа человек до полусотни. И кричат нам: «Эй, идите сюда!» И видно, что люди не из нашего батальона. Почему они кричат, зачем к ним идти, непонятно, но вроде в наших шинелях и слышна русская речь. Ну, кто-то пошёл, а они по ним из автоматов… Все бросились туда, смотрим, а у них на рукавах такие шевроны бело-сине-красные. Тут кто-то догадался, крикнул: «Власовцы!», и как началось… У нас же патронов почти не осталось, и дрались кто, чем. Кто прикладами, кто штыками… А один схватил свой ручной пулемёт за дуло, и как былинный богатырь начал им словно дубиной крушить направо и налево… Дрались с особым ожесточением, ведь это были не просто враги, а предатели. В плен никого не брали, да они и сами не просили пощады… Вот так я впервые встретился с власовцами и с этим бело-красно-синим флагом. Для меня он навсегда олицетворяет предательство своей Родины, своего народа. И главное, немцы убегают, а эти подонки остаются прикрывать отход…

Но что в итоге получилось? Свою задачу батальон выполнил – прорвал немецкую линию обороны. Комбат несколько раз посылал сообщение – «задача выполнена», а генерал ему не верит. Комбат суёт связному горсть немецких крестов, которые нашли в каком-то блиндаже: «На, пусть убедится!» Но та дивизия так и не была введена в бой по причине недоверия их комдива. Мол, как так, больше года там не могли прорвать, а тут сразу же… Уже после войны я читал в воспоминаниях Жукова про эти бои. Там всего-навсего один абзац – «предпринятые нами действия успехом не увенчались. Нами были произведены соответствующие оргвыводы…» И всё! А ради чего, спрашивается, там столько людей положили?! Ради бездействия или неумелого действия командования 33-й Армии… К сожалению, и такие случаи на войне были.

В итоге мы отошли во 2-ю линию обороны, и только в июне 44-го пошли оттуда в наступление. Но сам бой, если говорить только о прорыве, получился изумительный. Многих, и меня в том числе, даже представили к наградам, но результата ведь нет, и всё это заглохло.

А меня после этих боёв перевели в 222-ю дивизию. В 757-м полку принял стрелковую роту вместо старшего лейтенанта Алтусова. Мне рассказали, что он погиб в наступлении, когда перекатывался по наброшенным на проволочное ограждение шинелям. И после его геройской гибели меня его бойцы тоже проверяли. Было дело. Уже в июле, в наступлении, слышу, как один говорит другому: «А он ничего…» Солдаты в бою всегда смотрят на своего командира.

Наше наступление в июле 1944 года развивалось очень успешно. А почему? Потому что нас не беспокоила немецкая авиация. Представляете, мы даже днём могли идти строем! О таком ни в 41-м, ни в 42-м даже мечтать не приходилось. А тут шли строем и были уверены, никого не будет. А если один и появится, то это он случайно оказался. В воздухе было полное преимущество нашей авиации. И, наверное, сказалось, что к этому времени мы научились воевать.

Если в 41-м моя рота достигала 180 человек, а когда шел в рейды и 280 человек, то в 44-м у меня редко бывало больше 60 человек, но успех был значительно выше. Правда, к этому времени мы уже не наступали прямым фронтом, а двигались только на населенные пункты. Ведь как мы делали в 41-м? Одна рота заходит с тыла, а вторая наступает в лоб. В 44-м такого уже не делали. Если попадается какой-то хутор, мы его просто обходим и пошли дальше. С ним разберутся войска идущие за нами.

Но за Минск бои шли тяжёлые. От города фактически ничего не осталось, одни развалины. Когда мы шли по улицам, они все были завалены щебнем, битым кирпичом, это и улицами даже нельзя назвать. Казалось, там нет никого живого. И тут из каких-то щелей поднимаются серые, сгорбленные даже не люди, а силуэты. Со слезами бросаются нас обнимать, смотришь, а это же не старуха, а молодая девушка, просто сгорбленная этим фашистским рабством…

От Минска мы пошли на северо-запад, и там уже не было таких разрушений. Город Лида, например, остался целым. Но когда вошли в Литву, снова начались бои. Причём, чем дальше на запад, тем ожесточённее, я бы даже сказал изуверские. Но по сравнению с боями под Москвой и, особенно, под Сталинградом бои за Литву можно назвать прогулкой.

Помню, три дня и три ночи мы ходили каким-то запутанным маршрутом. Там местность по сути дела не лесная. Отдельные бугры, леса мало, и мы идём то в одну сторону, потом в другую, и вот так проходили по 50 километров в сутки. И всё быстрей, быстрей. Комдив — полковник Юрин стоит, и всех подгоняет: «Быстрее! Бодрее! Песню запевай!» Ну что, ладно. Потом пришли, и там где развернулись в цепь, разведка донесла – «Здесь немцев нет! Отошли!» Оказывается, комдив специально так нас гонял, и у немцев создалось впечатление, что на этот участок стягиваются большие силы. Тем более, специально делалось так, чтобы подразделения максимально растягивались. И это сработало – немцы отошли.

А подошли к Неману, и остановились в лесу. Офицеры выдвинулись на опушку леса, и оттуда в бинокль прекрасно видно: высоченный берег, отлогий, как обрыв, а там наверху окопы. Да и сам Неман довольно-таки широкая река. И быстрая. А я пловец, мягко говоря, плохонький. Я же рос там, где не было водоёма. Ну, думаю, даже если и доплывём туда, это же открытое место…

Позавтракали, а приказа никакого нет. Но перед обедом скрытно пошли на юго-восток. Никаких разговоров, куда идем, зачем. Когда отошли подальше, и когда уже солнце садилось, пришёл командир полка: «Будем форсировать!» Тут река тоже широченная, но зато противоположный берег ровный и даже бугорка нет. И никакой обороны в бинокль не видно.

В полку никаких лодок не было, поэтому начали форсировать на подручных средствах. В ход пошло всё подряд: заборы, калитки. Если находили сено или солому, вязали и на них переправлялись. Телефонисты скрутили кабель, и в реку, чтобы натянуть, но он порвался. И вот поплыли…

Несколько человек из азиатов потонули. Я тоже не ахти плавал, но мой старшина нашёл возможность соорудить несколько плотиков. Всю одежду сняли с себя, на плотик, и за него держишься. На тот берег вышли, когда уже стало темно. Все обессиленные, хорошо немцев не оказалось. Все расположились на заболоченном берегу, и прямо там отдыхали.

А рано утром пошли дальше. Расширяли этот прорыв на север, в сторону Алитуса. И только часов в десять немцы нас обнаружили, открыли огонь, но мы уже далеко отошли от Немана. Вот тут на нас бросили гренадёров. В какой-то тёмной форме они развернулись в цепь, и пошли на нас. Тут нам пришлось остановиться. Стали рыть окопчики, как-то укрепляться. Но по нам открыли сильный огонь: и миномётный, и пулемётный. Разбили одну нашу «сорокопятку». У другой остался один-единственный командир орудия — сержант Горячев. До сих пор его помню. Стоит у своей пушки, и сам себе командует: «Осколочным – огонь!» Сам же хватает снаряд, заряжает, стреляет… А командир пулемётной роты, когда бегал расставлять расчеты, полез на флигель дома. Тут немец как даст, только щепки полетели. Он из дома выскакивает ошалелый. Отряхивается: «Во как, а я жив…»

В общем, отбили мы этих гренадёров, начали продвигаться дальше, и уже на следующий день смотрю, по моей цепи справа идёт сам комдив Юрин. И по рации что-то говорит. Потом начался артобстрел, он с радистами бросился под кустики, а мне не положено. Подгоняю свою роту: «Вперёд! Вперёд!» Вот такой случай – в одной цепи оказались и командир роты и комдив.

Двинулись дальше, и почти дошли до границы с Восточной Пруссией. Ведём наступление и одновременно отгоняем немца к северу от Немана. Заняли оборону, а перед нами немцев вроде нет. Я выслал в разведку двух человек. Один – ефрейтор, солидный такой, деловой, воюет с 41-го. И вдруг утром нас снимают с позиций, и ведут на север. Потом проезжает комбат на лошади: «А где этот?» — «Я его в разведку послал, но к рассвету они не вернулись». – «Да как ты посмел?! Его же представили на Героя! Если он погибнет, нам же головы снимут…» К общей радости, вскоре они нас догнали. Но я что хочу особо отметить.

Тот, кто сегодня говорит о советской оккупации прибалтийских республик, нагло врёт! Везде в литовских городах нас встречали аплодисментами, как воинов-освободителей. Я никогда не забуду, как нас восторженно встречали в Каунасе и Мариамполе. Немцы отступили без боя, мы идём строем, а нас приветствуют целые толпы местных жителей. У всех неподдельная радость на лицах, сияют от счастья. Обнимали нас, дарили цветы, кто конвертик подарит, кто листик бумажки, кто огрызок карандаша, хоть что-нибудь, но дадут каждому. Вот в сельской местности было немного по-другому. Перед тем как меня ранило, моя рота занимала хутор не то Бальвержишки, не тоВолковышки. Когда мы зашли на его территорию, он казался абсолютно пустым. Потом откуда-то появился небольшого роста старичок и на

на ломаном русском языке обращается: «Здравствуй товарищ!» — «Ты кто такой?» — «Солдат его Императорского Величества такой-то!» Оказывается, литовец, который служил в царской армии. – «А почему никого не видно?» — «Так все попрятались!» — «А чего? Вас же не обстреливают!» — «Так говорят же, что у вас рожки на головах…» Я не поверил. Но потом из подвала начали вылезать члены его семьи, и ко мне подошла молодая девушка. Сняла с меня пилотку и что-то начала искать в моих волосах. А старичок объяснил: «Немцы говорили, что большевики не люди, а черти с рогами…» Вот как действовала немецкая пропаганда но жителей глухих селений. Тем не менее, в Литве мне не приходилось сталкиваться со случаями агрессии и нападения на наших солдат со стороны местного населения. Но мы пройдём, а сзади остаются группы, поэтому приходилось думать и об угрозе с тыла.

В этом же селе случилось так, что наша разведка доложила, что впереди немцев нет – можно идти. Но пока приказа не поступило, вдруг, по нам с левой стороны, почти с нашего тыла, стали стрелять немецкие пушки. И огонь всё усиливается и усиливается. Начинают отходить артиллеристы. Ко мне подбегает полковник: «Вы кто? Разворачивай свою роту – немцы прорвались!» А сам начинает останавливать бегущих артиллеристов.

Но тут надо отдать должное нашей связи. Всего через несколько минут подъехал на мотоцикле старший лейтенант — лётчик: «Где передний край?» И он по рации передал координаты, быстро появились штурмовики, и в полутора километрах от нас стали бомбить те орудия. Причем стали штурмовать эрэсами, это я в первый раз тогда увидел. И видимо и танки туда бросили, потому что как контратаку немцев отбили, мы сразу перешли в наступление. Но до границы с Восточной Пруссией я не дошёл буквально 300–400 метров.

А когда перед этим наступали, в одном месте на склоне в овраг стояло огромное дерево. Я бежал, а за мной ячейка управления. И вдруг слышу шелест тяжёлого снаряда. Только успел пригнуться, как взрыв и я полетел в овраг. Именно полетел, как пёрышко… Вижу, на меня падает это огромное дерево, и успел сообразить, что оно меня сейчас придавит. Пытаюсь вылезти оттуда, а у меня правая нога как ватная, не слушается. Слышу, наверху санинструктор кричит: «Командира роты убило!» Я тут же кричу: «Не убило меня! Живой я!» Подскочили, меня вытащили, но идти я не могу, нога не слушается. Посмотрели, а у меня брюки-галифе изорваны осколками и на колене маленькая дырочка. А у меня был случай, что солдата ранило в палец на ноге, но он умер. От заражения крови. Поэтому я знал, что нужно сделать укол от столбняка. Пошёл в санвзвод, мне сделали. Но стыдно – ведь малюсенькая дырочка на колене. И говорят мне: «Надо эвакуировать!» Тут приезжает комдив, его за форсирование Немана представили к Герою. (За успешные бои при освобождению Белоруссии Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21.07.1944 командир 222-й стрелковой дивизии полковник Юрин Алексей Николаевич был удостоен звания Героя Советского Союза. Но получить награду не успел. Погиб в бою 26.07.1944. Похоронен в Минске на Военном кладбище — http://www.warheroes.ru/hero/ ) Обращается ко всем раненым: «Товарищи солдаты! Мы у самых стен гитлеровского Рейха! До границы осталось всего несколько сот метров. Приказывать я вам не могу, но если кто может вернуться в строй, то для вас будет большая честь перейти границу!» Тех, кто ходить не мог, положили на повозку, а я иду и держусь за неё. Нога плохо работает, но стыдно же с такой малюсенькой дырочкой кому-то жаловаться… Тем более я же командир. А там уклон в сторону границы. Прошли дорогу, ведущую в сторону границы, и подошли метров на сто пятьдесят к небольшому городку. Вдруг из домов по нас открыли ружейно-пулемётный огонь. А меж домов ходит танк, покажется, выстрелит, и сразу прячется за дом. И выстрел такой, что обязательно или пулемёт разобьёт или в группу людей попадёт…

Потом пришли два наших танка. Представляете, я столько времени на фронте, но в первый раз увидел в бою наши танки. Они стали на вершине этого ската и начали вести огонь. А по ним стали стрелять из этого городка, то ли артиллерия, то ли этот танк, и подожгли вначале один, а потом и другой…

Я лежу в кювете, посылаю связного, но только он пополз по кювету, как его убило… Другой бежит с той стороны, тоже убило… Один боец только приподнялся, его убило… Значит, снайпер работает. Но где он? Думаю, надо что-то делать. А с правой стороны дороги, метрах в двадцати кустики, и я пополз туда. Этот санинструктор кричит мне: «Старший лейтенант, что вы делаете? Вернитесь!» Я всё-таки дополз, но лёжа ничего не видно. Только приподнимаюсь, веток не касаюсь, но кто его знает, где я ошибку совершил. То ли блеснул мой бинокль, или ещё что, но тут же удар по голени правой ноги и я свалился. Тут уже большая дырочка с другой стороны и кровь в сапоге… Кричу сержанту: «Меня ранило!» — «Я же говорил…», и ползком ко мне. Я ему кричу: «Не подходи! Я сам!» Подполз к нему. Он начал меня перевязывать, а сам клянёт меня: «Да что ж ты делаешь…»

И меня по этому кювету ползком протащили и вытащили в санчасть. Там сделали укол морфия, потому что пуля раздробила мне кость. Когда пытаюсь шевелиться – больно. И когда укол сделали, мне стало так хорошо, аж весело. Всех раненых погрузили на машину, повезли. Но там же по лесу вся дорога в выбоинах. А шофер спешит, чтобы быстрее уехать оттуда, машину подбрасывает, кидает, все раненые кричат, а мне хоть бы что…

В медсанбате меня сразу на стол. Две санитарки подхватывают, а мне смешно. А чего так смешно, и сам не знаю. Но потом я отключился… Очнулся, лежу в теплушке. Ко мне подходит пожилой такой санитар: «Что нужно?» — «Пить хочу!» Дал. Потом говорит мне: «Можно мне вашу гимнастерку? А я вам почти новую дам!» Снимает её с меня, и тут я вижу, что она на спине прямо вся исписана, изорвана осколками… И только потом в госпитале мне объяснили: «Понимаете, у нас же санитарами и профессора служат, и учителя, и музейные работники, и видимо он взял её как музейный экспонат». Мол, как посекло гимнастёрку, а человек остался жив…

Привезли вначале в Караганду, а уже оттуда в Кокчетавскую область – город Щучинск. В санатории «Боровое» располагался госпиталь №4110. Но в Караганде вот, что получилось. Рана у меня никак не заживала и постоянно гноилась. И перед операцией врач – молодая женщина, лет 30–35, говорит мне: «Мы вам дадим общий наркоз». Но я отказался: «Нет, не надо!» Я ведь насмотрелся уже, как тяжело люди отходят от него. Идём с ней в операционную и договариваемся. Попросил её: «Вы местный наркоз сделайте!» — «Да, придётся так и сделать».

Положили меня, и она так всё сделала, что ни боли, ничего не почувствовал. Пожалела меня. Но эта жалость её мне в дальнейшем только повредила. Вместо того чтобы очистить мне кость как следует, она всего-навсего удалила секвестры — осколочки кости, которые постоянно гноились. В итоге начался остеомиелит, кость стала гноиться и разрушаться. И когда в Щучинск меня привезли, там хирургом была Ольга Петровна, ох и строгая женщина. Говорит мне: «Ну, терпи, я буду долбить кость». Одну операцию долбила – не заживает. Вторую – тоже не заживает… И кварцем и как угодно, но в итоге была вынуждена устроить мне комиссию. Ну не заживает рана, и всё тут, гноится. Утром и вечером с обеих сторон гноя полным полно…

В итоге военно-врачебная комиссия предоставила мне с 15-го декабря 1944 года отпуск на 30 суток. А в этом госпитале я познакомился со своей будущей женой. Надя там работала медицинской сестрой в терапевтическом отделении. Мы стали встречаться, и я решил жениться на ней. И когда меня выписали, мы с ней ночью напрямик, по замёрзшему озеру, ушли на станцию в Щучинск. Благо вещей у нас особых не было. У неё — одно чёрное шифоновое платье в маленьком фельдшерском чемоданчике, а у меня – полевая сумка да кобура от пистолета, набитая бинтами. Раненые офицеры собрали нам денег на дорогу. Они же нам очень помогли в Петропавловске-Казахстанском, закомпостировали у военного коменданта билет для Нади. Несмотря на штамп в паспорте об увольнении с работы в госпитале, у неё не было пропуска, а без него выдача билета не разрешалась. Этот пропуск мне с большим трудом удалось получить на неё в областном управлении НКВД Челябинска. Пропускной режим был очень строгим, проверки частыми, и без такого пропуска я бы её точно не довёз. А получив его, мы спокойно доехали к её сестре в Черниговскую область, на станцию Ичня.