Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 12.

Туров Владимир Семенович Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

Там 30-го декабря 1944 года мы отпраздновали свою свадьбу. Но Надя сразу же устроилась фельдшером на военную базу, а я уехал в Брянскую область к своим родителям. А у нас же связь оборвалась ещё до войны. Я ещё в училище учился, и тут такое время, и финская война, одно, другое, и мы были очень заняты. Не очень-то часто писал, но никто мне не отвечал. Я даже не знал, что родители вернулись в Брянскую область. А потом война началась, тут уже совсем не до писем.

А в госпитале я написал на радио, там шла такая передача «Ищите родных». И в один из дней иду на костылях, а ребята мне кричат: «Туров, иди сюда!» — «Что такое?» — «Слушай скорее!» А там по радио мне передают сообщение – адрес моих родных Брянская область деревня Большой Крупец.

Приезжаю домой, и узнаю, что мою старшую сестру Татьяну, якобы за связь с партизанами, немцы расстреляли, а хату нашу спалили… Отец сильно покалечил ногу и ходил на костылях, но начал строить дом. Пола ещё не было, потолка нет, но железная печка уже стояла. Вот так и жили… И когда однажды отец из дома вышел, мать спрашивает: «Слушай, Володь, ты в бога веришь?» Что ей ответить? Я не мог ответить по-другому: «Да, верю. И верю в дружбу, в людей, в наш народ, в то, что мы делаем». – «И правильно, верь! Верь!»

5-го января на комиссии в Брянском олбвоенкомате меня признали негодным к службе в мирное время, но ограниченно годным к нестроевой в военное, и направили в Липецк, где шло формирование воинского эшелона в Германию. Но при отправке произошла путаница с моими документами, эшелон ушёл без меня и пришлось догонять его своим ходом. Путь проходил через Черниговскую область и я, конечно, заехал в Ичню к моей Надюше. И вот тогда мы официально оформили наши отношения в ЗАГСе.

В тот же день я уехал в Харьков догонять свой состав, но догнал его только в немецком городе Лигнице. Там таких же как я, годных к нестроевой, собрали на 2-месячные курсы по подготовке комендантских работников. Там и одноглазые, и однорукие офицеры, и призванные уже из запаса, и всех нас готовили к тому, что нужно постоянно поддерживать контакт с местным населением и оказывать ему любую помощь. И пресекать любые незаконные действия наших солдат. А после курсов меня назначили командиром 285-й отдельной стрелковой роты при военной комендатуре города Гинденбург (ныне польский город Забже – прим.ред.) Но в начале марта приехал туда, а нога опять гноится. Косточки срослись так, что впереди образовался большой бугор, и даже сапог нельзя носить. И нерв, касаясь брюк, доставлял мне боль. Шесть операций прошло, а мне ничего не помогает. До того измучился, что просто не мог уже. Каждый день должен был менять и белье, и брюки, все в гное. И только в конце 1947 года, начальник хирургического отделения военного госпиталя в Германии говорит мне: «Я тебе сделаю 7-ю, но это будет уже последняя операция! Только терпи! Можешь кричать, ругаться, что хочешь, только терпи!» Лежу и вижу вверху в зеркало, как он никелированным зубилом и молотком сбивает этот образовавшийся нарост, а потом начал чистить саму кость. Я даже не скажу что больно, но как ударит, меня всего прямо корёжит. От головы до пят…

Когда на перевязке глянул, а там на голени не кость, а прямо ямка, углубление: «Что ж вы натворили?» — «Ничего-ничего, ещё спасибо скажешь!» И с тех пор я хожу с такой ногой. Правда, до сих пор чувствую, как штанины касаются нерва. Или не дай бог, кто-то заденет или сумкой коснётся, меня как током дёргает. Но я продолжал службу.

Расскажите, пожалуйста, о комендантской работе.

Вот, например, наша комендатура в Гинденбурге. Во главе военный комендант — подполковник Агниошвили. Военный комендант представлял в городе всю военную и гражданскую власть, и ему подчинялись любые наши проходящие части. У него есть замполит, помошник по спецработе, разведка, дежурные помошники, начальник продпункта, начальник радиостанции, даже юрист был, бывший прокурор района. И человек по работе с репатриированными, он помогал быстрее отправить их в тыл. В состав комендатуры входила и отдельная 285-я стрелковая рота, которой я командовал. В ней было пять взводов. Но в комендатуру входило и три районные комендатуры, поэтому там стояло по взводу. А два взвода непосредственно в Гинденбурге.

Причём весь штат подбирался и готовился заранее. Ещё до освобождения изучался план города, думали, где лучше разместить военную комендатуру, где радиостанцию, где продпункт, на каких столбах расклеивать объявления. Но была всего одна переводчица, правда, мы уже и сами как-то наловчились общаться с местным населением.

Предварительно была собрана информация о жителях города, и на её основании были назначены сначала десятники — старшие по подъезду, потом старшие по дому, и так до городского головы. В Гинденбурге им был, как ни странно, один из бывших лидеров местной ячейки национал-социалистической партии. Все эти назначения были необходимы для оповещения населения города нужной информацией и для скорейшего установления контактов и наведения правопорядка. Например, существовало такое правило: когда наши войска занимали город, то все его жители должны вывешивать из окон белые флаги. Если флаги висят на всех окнах, то город берётся без единого выстрела. Так что контакты с местным населением были налажены, как полагается.

Как-то получили мы сообщение – в таком-то доме, в квартире на 4-м этаже скрывается шпионка. Я со своими людьми быстро туда. Оцепили дом, поднимаемся в квартиру, а там уже никого нет, только сестра этой. Но створка открытого окна ещё шатается. Она через него на крышу, оттуда на соседнюю перелезла, там они почти вплотную стоят, и всё…

Другой случай расскажу. Ещё когда война шла, как-то через город проходила часть связи, видимо правительственной, потому что они запеленговали передатчик. И подсказали нашему майору – заму по спецработе, Хвостиков что ли фамилия, где искать. Быстро подняли людей и туда. В квартиру врываются, а там один передаёт по передатчику… Ну, его сразу в комендатуру, но он покончил с собой на гауптвахте. Вскрыл себе вены стеклом от очков… Его даже не успели допросить. Стали выяснять, оказывается, это гауптман, которого специально оставили, чтобы сообщать данные.

А через некоторое время опять сообщение, что та немка, которая сбежала, нам её фотографию показывали, опять появилась. Только в другом доме. Тут мы уже умнее сделали. Больше людей взяли и оцепили не только тот дом, но и соседний, и арестовали её. Привезли на гауптвахту. Ну, женщина есть женщина, и её поставили мыть посуду, для тех, кто там сидел. Там камеры по коридору и вроде столовой.

Вдруг коменданту вздумалось проверить охрану гауптвахты. С неё был выход в помещение комендатуры, где дежурный сидит, и другой выход во двор. А со двора выезд через металлические ворота, которые всегда были закрыты на замок. И комендант со своей свитой пошли кавалькадой за начальником караула. Прошли мимо этой столовой, там эта шпионка мыла посуду. Но прошли по коридору дальше, смотрим, а женщины нет. И часовой как раз отлучился. А караул и начальник караула был постоянный, у меня не было людей их подменять. И часовые на разных объектах тоже, приходилось по ночам ездить и проверять их. Кинулись, нет её нигде. Но мимо дежурного не выходил никто. Кинулись во двор, а там открыта металлическая дверь, которая всегда была закрыта. Как, кто её открыл? А нас там обслуживал слесарь, немец из этого же дома, у него были ключи от всех квартир. Его, конечно, сразу в оборот: «Как, что?» — «Не знаю… Не понимаю…» Но ведь кто-то же ей ключи дал? Короче говоря, задержали её только в 1946 году в Лигнице.

А в конце апреля мы получили сообщение, что через город будет прорываться отряд эсэсовцев, который действовал восточнее города, и который никак не могли уничтожить. Хотя знали даже его командира, некий обер-лейтенант СС, что среди них есть и польские офицеры, и полицаи с Украины с власовцами. Всего их человек шестьдесят. А речка под Гинденбургом была забетонирована, и выходила на поверхность только возле комендатуры и возле моста. И по полученным разведданным они хотели за городом войти в русло, и выйти в центре, чтобы напасть на комендатуру и разгромить склады. А на продовольственном складе работал огромнейший холодильник. Это я вам скажу, было что-то. Там мясные туши висели еще с 1933 года. А после этого по той же реке скрытно выйти на западную окраину Гинденбурга, и дальше идти на соседний город Гляйвиц, который был забит госпиталями. Напасть на них и только потом уйти в леса на запад. В связи с этим мне было приказано усилить охрану всех объектов в городе: водопровода, электростанции, всех подстанций, складов, железнодорожного вокзала и железной дороги, гостиницы, радиостанции, управления комендатуры и выставить скрытые посты на выходе реки под автомобильным мостом. Но засаду надо было организовать так, чтобы это осталось незаметным для местных немцев. Ведь наверняка у них здесь были свои глаза и уши. В итоге я в соседних домах установил два станковых пулемёта, замаскировали их. Ориентировочно нападение этого отряда планировалось примерно на 30-е апреля.

30-го ждём – их нет. 1-го, 2-го – их нет. Но дополнительных сведений нет, и снимать засаду нельзя. Поэтому днём я занимался делами, а ночью сам сидел в засаде. В общем, за эти дни измотался до крайней степени. И в один момент не выдержал, отошёл к соседнему дому, где на ступеньках «прикорнул». Мгновенно провалился в сон…

И вдруг слышу стрельба. Я сразу за пистолет, бегу туда, а навстречу бегут люди. А ещё не рассвело, но я разглядел, что впереди группы солдат бежит мой старшина Онищенко и стреляет из пистолета в воздух. Бросается ко мне, обнимает, я ему: «Отставить! Что такое?!» Тут он кричит: «Победа! Ура! Ура!» Все остальные тоже жутко кричат. Я спрашиваю: «Какая победа?» — «Победа! Война кончилась! По радио передали!» Это была ночь с 8-го на 9-е мая...

Все солдаты с расставленных постов прибежали к нам, возбуждённо кричат, обнимаются, смеются. А люди-то у меня все не годные к строевой. Всем за 53 года. Ну, солнце взошло, и погода такая ясная, солнечная, просто чудесная. Казалось, сама природа радуется нашей Победе…

Но хочу сказать, что в Гинденбурге не было никакого организованного сопротивления, немцы в подавляющей своей массе, люди очень дисциплинированные. Помню лишь единичные случаи нарушений, и то незначительных. Например, один молодой немец спрятал несколько единиц оружия в своем доме. Я был тогда в Гинденбурге членом военного трибунала и помню, что все его члены настаивали на смертном приговоре, но председатель военного трибунала пожалел парня, сославшись на его молодость. Ещё был случай. Как-то прочёсывали леса под Гинденбургом, искали подземные военные предприятия, замкомандира батальона разговорился с одной немкой, повстречавшейся в зоне поиска, и получил от неё удар ножом в шею. Эту женщину арестовали, но тоже не стали расстреливать.

Но комендатура не только этим занималась. Случай расскажу. Сижу я на дежурстве, часа в два ночи звонок. Что-то на немецком быстро-быстро, я ему: «Руи! Руи!» в смысле медленнее говорите. Потому что различаю только отдельные слова – майне доктор, руссише зольдат. Я кричу: «Где?», и вдруг такой истерический женский крик. Я кричу: «Где? Штрассе?» В общем, как-то понял, что он стоит в телефонной будке на окраине города. Но ничего не пойму, всё сбивчиво. Командую – «В ружьё!» И пять человек со мной на «додже» на эту окраину. Приехали, а там заросший пустырь, какой-то забор и кустики. Солдаты разбежались, смотрю, вот так почти лежит и корчится женщина. Я подбегаю к этому немцу: «Что такое?» Тут женщина опять как заорёт, и показывает, что рожает. Кричу: «Все ко мне!» Погрузили её в кузов, и быстрее в госпиталь. Заскакиваем в холл, там медсестра, я к ней: «Принимайте быстрее роженицу!» Санитары с носилками побежали, и врач выходит. Её несут. Она опять как закричала по-немецки… Санитары тут же положили носилки, медсестра говорит: «Так она немка? Что ж вы…» Врач говорит: «Быстрее в операционную!», и её унесли. А меня медсестра спрашивает: «Капитан, а мне что сейчас делать? Госпиталь-то военный». – «Я не знаю». – «А вы откуда?» — «С комендатуры». – «Тогда утром привезите справку, что вы мне немку привезли». Так и сделали.

Так вот, а когда в 70-х годах я уже жил в Волгограде, то как-то с призывной комиссией центрального райвоенкомата, прибыл на сборный пункт ДК «Строитель». Рядом со мной в автобусе сидит женщина. Смотрит-смотрит на меня, потом вдруг спрашивает: «А вы в Лигнице не были?» — «Был». – «А вы не в комендатуре служили?» — «Да, а что?» Тут я на неё внимательно посмотрел, вроде что-то знакомое есть, но не узнал. Она говорит: «Так это же вы немку привозили рожать!» — «Да, был такой случай». Вот так мы встретились с этой медсестрой через тридцать лет.

А что вы испытывали к немцам? Всё-таки прошли всю войну, родные у вас погибли.

Вот сколько я всего насмотрелся на фронте, но я всегда был против жёстких репрессивных мер в отношении мирного немецкого населения. И я отлично помню, насколько меня неприятно поразила в «Правде» статья Ильи Эренбурга «Убей фашиста!» В ней он обращался к советским воинам с призывом: «Увидишь немца — убей!» Причем, вроде как неважно кого: мужчину или женщину, ребёнка или старика. Я читал тогда и думал: «А зачем ребёнка или старуху, они-то в чем виноваты?» Слава Богу, эта идея не нашла поддержки у нашего руководства. Наоборот, как только вступили на территорию Германии, почти сразу вышел приказ Верховного Главнокомандующего, в котором наша армия называлась армией-освободительницей, несущей немцам свободу от фашизма. В приказе четко была прописана линия ненасилия по отношению к мирному населению Германии. Никаких репрессий, никакого мародёрства, мы не оккупанты, а освободители.

Но вы же знаете, что после перестройки стало принято выставлять всю Красную Армию дикарями. Мол, почти все поголовно насиловали, грабили и убивали.

Со стороны наших солдат я не припомню случаев мародёрства и жестокого отношения к жителям Гинденбурга. Во всяком случае, ничего серьезного. Но могу рассказать один курьёзный эпизод. Получил я как-то сообщение, что в пригороде, в восьми километрах от Гинденбурга, «русский генерал» стреляет по курам местных жителей. Сразу помчался разбираться. Приезжаем, действительно, стоит наш военный в генеральском плаще и из парабеллума расстреливает кур. Попросил его пройти со мной в помещение нашей районной комендатуры. Там он вальяжно сел к столу, закину нога на ногу, и под этим плащом я увидел обычные солдатские галифе без всяких там генеральских лампасов. Оказалось, что это подвыпивший сержант — ординарец генерала, надевший его фуражку и плащ… Так что по сути, комендатуры служили для защиты местного населения, охраняли порядок в городе. Причем интересно работала система оповещения. Если в каком-либо из домов города случались инциденты с участием наших солдат, то немки сразу же начинали стучать, либо крышками от кастрюль, либо ложками. И так от окна к окну, от дома к дому сигнал доходил до комендатуры и на место происшествия выезжал комендантский наряд.

Как-то нам поступил сигнал, в одной квартире живут какие-то непонятные военные. Двое в русской форме, но без погон. Приходим туда, там хозяева: мужчина и женщина, сравнительно молодые: «Нет, мы не знаем…» А этот доноситель настаивает: «Вы проверьте, может, они чего оставили». А я даже не знаю, как проводить такие обыски. Стали всё открывать, и нашли три монетки, как сейчас 2-рублевые. – «Это же 20 марок». Я говорю: «Ну и что?» — «Так они же золотые!» — «Ну да». – «Да вы что? Это же мне целый месяц можно жить семьей!» А у него жена и трое детей. – «Ну, на тебе одну!» А для меня что золото, что серебро, я его ценности никогда не понимал. Я даже жене золота никогда не покупал. Единственный раз только, жена брата меня попрекнула: «Что же вы жене не купите кольцо?» Ну, я и купил. Но это уже когда у нас внуки были…

Поэтому с немцами сложились нормальные, рабочие отношения. Жили мы, можно сказать дружно, совместно решали возникающие проблемы. Но всё изменилось в июле 1945 года.

Дело в том, что по Ялтинскому договору эта территория отходила Польше, и все немцы должны были уехать за Одер. Вот тут началось… Вопросами депортации полностью руководили поляки, и они сделали всё возможное, чтобы процесс отъезда с родной земли оказался для немцев долгим и крайне мучительным. Независимо от статуса и состояний, все немцы обязаны были покинуть свои дома, оставить почти всё имущество. Поэтому к нам в комендатуру очень часто стали обращаться немцы с просьбой помочь остаться или уйти в советскую зону оккупации. Помню, к нам обратился мой сосед по дому, профессор медицины. Вся его семья: и жена и дочь были врачами, и не раз лечили меня и других советских военнослужащих. Более того, они относились к нам крайне благожелательно. И этот профессор долго упрашивал коменданта помочь ему остаться в городе или переехать в советскую зону оккупации, но подполковник Агниошвили никак не мог помочь доброму немцу. И как вчера помню, когда к нам пришел сапожник, шивший обувь для советских офицеров. Это был русский эмигрант, поручик белой гвардии. В Гинденбурге он держал сапожную мастерскую с пятью наёмными работниками, был женат на немке. Мы с комендантом вдвоём вышли на крыльцо комендатуры ему навстречу. Ясно помню, как он обратился к Агниошвили: «Господин, комендант!» — «Я не господин, я — товарищ!» — перебил его подполковник. «Хорошо. Товарищ комендант, прошу вас, помогите остаться или попасть в зону советской оккупации. Я ведь тоже русский человек!» Агниошвили ему ответил: «Да какой вы русский? Вы бежали из России, предали её!» — «Но в душе я остался русским человеком!», — сказал сапожник и вдруг, рухнул перед нами на колени. Начал умолять, что если выселить, только в советскую зону. Агниошвили закричал: «Встаньте немедленно! Вы же русский офицер, не позорьте себя!» Но, к сожалению, у нас тогда уже не было никакой возможности помочь этим людям.

В Гинденбург стали массово приезжать поляки, и заселять оставленные немцами дома. Вот тут себя поляки показали… Начали открываться польские кафе и магазины, стали даже продавать мороженое. Но один наш майор из сапёрной части решил полакомиться и чуть не умер. Стали разбираться и в мороженом обнаружили битое стекло...

Потом нам сообщили, что в одном из польских ресторанов устроили настоящий бордель. Комендант отправил меня проверить этот факт. Я переоделся в гражданское и пришёл туда с одним из своих сослуживцев. Да, действительно, не успели мы зайти, как к нам подлетели девицы с «предложениями». Мы посмеялись, посидели для приличия, поблагодарили и ушли. Доложили Агниошвили, а он в свою очередь польскому коменданту. Бордель прикрыли, но с тех пор этот комендант стал посматривать на меня с явной недоброжелательностью. Причём, этот польский майор с самого начала с высокомерием относился к нам и к немцам. Он никогда не снимал перчатку с правой руки и здоровался только левой.

А ведь эта чванливая панская Польша кричала, что у русских фанерные танки. И когда в 39-м наши освобождали Западную Украину и Белоруссию, то их солдаты, действительно, тыкали штыками в наши танки…

Ещё запомнился случай с мельницей. Там работала отличная 4-этажная мельница с автоматизированным управлением, и наше командование решило демонтировать с неё оборудование и отправить в счёт репараций в Россию. Но поляки пожаловались на самый верх, и наш комендант получил письмо от самого Сталина. Мол, мельницу не демонтировать, оставить полякам. Это письмо подполковник зачитывал каждому и с гордостью показывал собственноручную подпись Сталина.

В конце 1945 года я сдал свои обязанности в Гинденбурге, и после отпуска получил назначение в Гросхейдау, это недалеко от Бреслау. Поселился в доме немецкого крестьянина с большим хозяйством. У него своя земля, сельхозтехника. А в конце марта туда ко мне приехала моя жена. Для меня это был большой сюрприз. Я пришёл на обед, и только начал отчитывать одного из своих подчинённых, как тут открывается дверь и на меня смотрит моя Надюша. Она на меня, а я на неё... А лейтенант в это время шмыг за дверь и убежал. Как она меня нашла? До сих пор в голове не укладывается. Там в мае 46-го у нас родился первый сын. Но я к чему это рассказываю?

С этим бауэром у нас сложились добрые отношения, но и эти земли тоже отошли к Польше и постепенно их начали заселять поляки. Однажды захожу во двор, а этот немец зарывает в яму посуду, ещё какие-то вещи. Объясняет мне: «Выселяют нас, уезжаем в Германию… Дали два дня на сборы, а эти вещи хочу сохранить. Вдруг вернёмся…» Он говорил по-немецки, но я почти всё понимал. Через два дня я пришёл проводить их. Они погрузили вещи на тачку и всей семьей отправились на железнодорожную станцию.

А перед самым отъездом он мне признался, что является ефрейтором немецкой армии. Воевал на западном фронте, попал в плен к американцам, но бежал и, переодевшись в гражданскую одежду, вернулся к своей семье, пока ещё шла война. А когда мы жили в его доме, я заметил, что на любую мою просьбу он невольно вытягивался «в струнку»: «Яволь гер официр!» Звал сына и просьба исполнялась немедленно. Нельзя сказать, что по-дружески, но расставание прошло тепло и грустно…

В это время у нас начальником штаба дисциплинарного батальона служил майор Шатоба. Однажды его вызывает к себе командир части подполковник Рыбин и представляет ему первого поляка, переселившегося в Гросхейдау. Оказывается, поляк обратился к Рыбину с просьбой выделить ему землю. Видимо другого начальника поблизости не нашлось. Не имея никаких на это полномочий Шатоба выделил ему четыре гектара понравившейся поляку земли. На следующий день поляк попросил отмерить ещё два гектара, и сразу же установил на своем участке колышки, что эта земля принадлежит ему. Позже он объявил себя старостой села.

В общей сложности я прослужил в Польше четыре года, последнее время служил в комендатуре при штабе маршала Рокоссовского в городе Лигниц. И вот там приключилась такая история.

Работники комендатуры и их семьи жили между собой довольно дружно. Комендант — полковник Процко и майор Измайлов были лет на двадцать старше меня, но жены у нас были почти ровесницы, и дети-ровесники. Так что жены наши сдружились между собой. И вдруг однажды Измайлова вызывает к себе сам Рокоссовский. Вернулся майор расстроенный и злой. Оказывается, Рокоссовский дал ему неделю на сборы и 30 дней отпуска, чтобы молодую жену отвезти, а привезти жену настоящую. И по приезду доложить об исполнении лично.

Позже вызвали и коменданта Процко. Он тоже был вынужден расстаться со своей боевой подругой и отправить её на родину. И сам маршал перевёз в Лигниц свою настоящую семью, жену и дочь. Я часто видел их в театре, на разных спортивных мероприятиях и соревнованиях, проводившихся каждое воскресенье. Дочь маршала очень любила бокс и не пропускала ни одного боя. Она всегда садилась в первый ряд и очень эмоционально, вскакивая и громко крича, выражала боксеру своё отношение, будь то одобрение или недовольство.

И такой интересный случай могу рассказать. В дисциплинарном батальоне у нас служил пропагандист Проценко. Очень грамотный и душевный парень. Он полюбил немку по имени Эмма и у них родился сын, почти ровесник моему Александру. А связь с немкой тогда каралась очень строго, вплоть до увольнения. Но никто из нас, даже командование батальона, его не выдали. И когда поляки выселяли семью Эммы из Гросхейдау, Проценко плакал... Все до единого, вплоть до командира батальона, мы сочувствовали лейтенанту, но помочь ему ничем не могли.

Такой ещё момент могу рассказать. В 1946 году в Лигнице мы получили приказ Министра Обороны о повышении бдительности в частях. Там был приведён в пример случай, произошедший с заместителем командира по тылу одной из дивизий. Со складов в Лигнице он вёз на автомашине обмундирование для своих бойцов. В лесу его остановили поляки переодетые в русскую форму, и отобрали всё, вплоть до личных вещей и документов. Конечно, полковника сразу уволили из армии.

А ещё до этого, в конце 1945 года всему офицерскому составу Советских войск в Германии был зачитан приказ Министра Обороны СССР о повышении бдительности и о запрете на переход демаркационной линии союзных войск без разрешения вышестоящих командиров. В приказе говорилось о командире стрелкового полка, который принимал у себя в гостях британского полковника, тоже командира полка. Вечеринка получилась весёлой, и англичанин пригласил нанести свой ответный визит на следующий вечер, только никому об этом не говорить. На следующий вечер, никому ничего не сказав, наш полковник, по доброте душевной, отправился в гости, где его действительно встретил английский полковник. Но он сразу удалился, а появившиеся британские контрразведчики взяли его в оборот. Долго склоняли к добровольному сотрудничеству, а когда ничего не вышло, перед рассветом просто вывезли на самолете в Англию. Но по счастливой случайности на пустой дороге с аэродрома навстречу появилась машина с советским флажком. Полковник разбил боковое стекло и закричал: «Я советский полковник!» Англичане, конечно, навалились на него, зажали рот, но было поздно. Советская дипломатическая машина развернулась и поехала вслед за ними в Лондон. Дипломаты передали сообщение в Москву, и британцы были вынуждены освободить нашего полковника. В итоге он был уволен из армии без права ношения формы и без выходного пособия. Но если бы не большие заслуги за годы войны, наказание могло быть куда более строгим.

А ведь в 46-м что ли году у нас среди офицеров пошли такие разговоры, что англичане и американцы думают создать свой блок и армию. И мы, молодые офицеры думали, а какая у нас форма будет? Понимаете, воспринимали нас как единое целое! И вот начинаем придумывать, кто какую форму хочет. Потом приезжает лектор, подполковник, ох как он лекции читал, и сообщает нам: «Наши предложения не приняты!» Тогда спрашивается, против кого они объединяются и создают свой военный блок? Так кто же начал эти блоки создавать и против кого? Так что отношения с немцами были чище и честнее, чем с теми же англичанами, американцами или поляками. Как говорится, с такими друзьями и врагов не надо…

А сейчас, допустим, какое у вас отношение к немцам?

Я вот как раз хотел рассказать. В октябре 2002-го года я был делегатом 2-й Международной Конференции Ветеранов II-й Мировой войны в Минске. И вот когда в первый день во время экскурсии в автобусе сидели, проезжаем филармонию, немец слева говорит: «Это мы построили. Я же здесь шесть лет в плену пробыл. Условия хорошие». И видно, что хорошо по-русски говорит. Тогда я спрашиваю: «А в плен, где попали?» — «В Литве». – «А где конкретно?» — «В Байвержишки». – «Что?! А когда?» — «В августе 44-го». А ведь именно в это время моя рота стояла на этом хуторе. – «А каким образом?», спрашиваю. — «Я был механиком-водителем танка, и мы прорвали вашу оборону, но ваши танки нас отрезали». Оказался немецкий писатель. Он хорошо выступал. Рассказывал, что когда они ехали на фронт, то его сослуживцы хвастались друг перед другом сколько кто задавил своим танком детей, женщин, и это считалось как героизм в расправе над коммунистами… — «И я, — говорит, — тоже был воспитан в таком фанатическом духе, и готов был давить всех подряд: детей, женщин, стариков, ведь все они русские… И только в плену к нам пришел обер-лейтенант и стал проводить беседы, приносить газеты от организации «Рот фронт», разъясняя какую мерзость и зверство мы чинили в России. Я поначалу ему не верил, считал пропаганда, но месяца через полтора начал сомневаться – а ведь правда. Что же творит наше правительство? Мы вроде богов, а все люди, оказывается, вроде никто. И, — говорит, — только здесь в Минске я понял, что делал и в чем участвовал…» И особенно в своём выступлении он говорил об отношении советских солдат к немецким военнопленным и немецкому народу вообще. В частности, отмечал, что если бы реально существовали факты массового жестокого отношения, о чем сегодня так громко трубят разные СМИ, то они наверняка были бы описаны в сотнях существующих сегодня мемуарах немецких солдат и офицеров. А таких описаний просто нет. К тому же, у него самого есть собственный горький опыт шести лет плена: «Отношения советских охранников к нам были добрыми. Особенно строго следили за нашим здоровьем медики и военврач майор Анна, которой я очень благодарен».

На этой конференции постоянно присутствовал посол Германии в Белоруссии, он прекрасно говорил по-русски. Даже без акцента, все пословицы наши знал. И когда он выступал в начале конференции, то сказал: «Настало время примиряться!» Потом извинился, что ему надо уйти по делам. Тут я попросил: «Разрешите мне вне очереди! Прошу всего две минуты, пока посол не ушёл!» Вроде как нельзя, но спрашивают меня: «Откуда вы?» — «С Волгограда». Кто-то кричит из зала: «Такого города не знаем!» Я встаю со своего места: «Я из Сталинграда!» – «О, вот так и говори!», и весь зал зааплодировал. Мне предоставили слово, я вышел на трибуну: «Я очень доволен вашим выступлением, господин посол. Вы правильно оцениваете обстановку, только в отношении примирения я считаю, что мне не с кем примиряться. Я воевал не с немцами. Я служил в комендатуре в немецком городе Гинденбург, и мы все важные объекты: склады, продовольственные магазины, пекарню, телефонную и электростанцию, и депо трамвайное, сразу взяли под охрану, чтобы никто их не смог повредить. И у нас на второй день пошёл трамвай. И нам приходилось останавливать проходящие с частями полевые кухни, чтобы кормить из них население. Так что примиряться мне не с кем! Вот я разговаривал с бывшим военнопленным. Он хорошо относится к нам, действительно всё понял, так чего нам с ними примиряться? Воевали мы на фронте, а здесь сидим рядом. А те, кто в земле лежит, это захватчики, и с ними примиряться нечего. Это не мы напали на Германию! Это Германия напала на нас, и мы освободили её от фашизма. Так что это вы можете просить о примирении, а мы нет!» Ну, зал зааплодировал, я пошёл на свое место, тут ко мне подходит посол. С улыбкой пожал мне руку: «Спасибо! Мы ещё обязательно встретимся!» И каждый день мы встречались, общались. Оказалось, что он очень хорошо знает и Волгоград, и губернатора Максюту.

Вы прошли фактически всю войну, в таких боях участвовали, но у вас всего две награды. Не обидно?

Так я же когда воевал? В начале войны, когда про награды даже разговора не шло. Но и потом тоже не очень везло. Вот, например, за форсирование Немана в составе 757-го полка, и быстрое расширение захваченного плацдарма, я был представлен к награждению орденом. Об этом мне по большому секрету сообщил помощник начальника штаба полка. Но каким именно орденом, он сказать отказался: «Пусть это станет для тебя сюрпризом!». Сказал лишь, что командир взвода моей 1-й роты был представлен к ордену «Красного Знамени». И находясь в госпитале в Щучинске, я написал письмо тому помощнику начальника штаба с просьбой сообщить о моем награждении. На что получил ответ, что после того, как меня ранило, командир полка полковник Гонтар приказал ему ехать в штаб дивизии и забрать наградные листы на всех убывших из полка по ранению и на убитых. Якобы для того, чтобы наградили тех, кто остался в полку. Видите ли, слишком много отправили материалов на награждение от полка. Так что он забрал документы, в том числе и на меня. Но любой настоящий фронтовик вам скажет – мы воевали не за награды. Живой остался, вот это есть главная награда.

А на фронте у вас какое чувство преобладало, верили, что останетесь живым, или думали что погибнете?

Я почему-то даже мысли не допускал, что погибну.

Но как сами считаете, что вас уберегло на фронте: случайность, судьба, опыт, Бог?

Видимо уже полученный опыт. Про Бога и то видение в детстве я ни разу не вспоминал. И не помню на фронте никого с крестиками. Я же командир роты, и при помывке всех голенькими видел.

Говорят, на фронте у многих перед ранением или гибелью возникает какое-то недоброе предчувствие. У вас перед ранениями было что-то подобное: дурной сон, плохое предчувствие?

Нет, у меня ничего такого не было. Но перед первым ранением, когда мы в третий раз пошли в наступление на ту деревню, то командир полка … Там бы по уму надо действовать, как-то обойти, ведь немцы сидят в укреплениях, а мы наступаем по открытой местности. И сколько я там положил людей за две атаки, а тут командир полка Штивель гонит в третий раз… И вот я был прямо озлоблен на него, не мог ему этого простить. Гоню людей: «Вперёд! Вперёд!», а сам не верю в успех… (По даннымhttps://www.obd-memorial.ru/командир 878-го полка 290-й стрелковой дивизии майор Штивель Юзеф Овсеевич 1901 г.р. погиб 7.4.1942 года, и похоронен на городском кладбище в Мосальске Смоленской области).

Тогда я хочу задать вам самый главный наш вопрос – могли мы победить с меньшими потерями? Знаете как сейчас говорят, мол, завалили трупами.

Так могут говорить только самонадеянные люди, которые думают, что военное дело это так себе. А я напоминаю, что нам в училище каждый божий день с утра твердили: «Товарищи курсанты, готовьтесь к войне! Готовьтесь к войне!» И здесь невозможно сказать, что мы не готовились к войне. Я же вам говорю, мой брат 1904 г.р. был призван в 1939 году и служил на западной границе. Но спрашивается, как мы могли с меньшими потерями победить? Как?! Пускай скажут! А я как военный человек, скажу, что мы делали всё возможное. Другой вопрос, что мы не всегда могли поступить иначе. Не было у нас опыта, и финская война это ясно показала.

Но если мы не умели воевать, то как, спрашивается, мы смогли остановить и разгромить немцев, на которых работала вся Европа? Это же какая махина была! Да, кое-где опирались на опыт Гражданской войны, и наступали только в лоб. Такое в начале войны было, и у меня тоже… Но с Москвы мы стали воевать по-другому. Стали обходить, окружать, в том числе и я. Мы ведь незамеченными прошли в тылу у немцев двести километров. Это называется, мы не умели воевать?! Умели! Научились! Смогли! Но кому-то же надо оболванивать нашу молодёжь. Сочиняют всякую чушь и про №227-й приказ, и про заградотряды, и про штрафные роты. Вот у меня два раза соседями были штрафные роты. Несколько дней вместе стояли в обороне, и я беседовал с их командиром роты – старшим лейтенантом. Он рассказывал, что кто на семь, кто на восемь лет осужден, но там ничего такого изуверского не было. Он также разговаривал со своими подчинёнными, как и мы. Только жаловался, что писанины много. Ведь если кто-то отличился, то на него надо сразу характеристику писать. И человек уходит — его освобождают, и судимость с него снимают. И питание у них такое же, как у нас.

А про заградотряды сколько всего наврали? Дошло до того, что разные деятели на всех углах трубят, мол, под Сталинградом войска не отступили потому, что позади них стояли заградотряды с пулемётами. Да где бы они располагались?! Возьмите наш батальон, он же со всех сторон был окружён немцами. Из 870 человек в нем осталось 120, а ведь фронт оставался таким же. Но оставшиеся бойцы стояли насмерть. В жутких нечеловеческих условиях: без еды, но самое страшное, без воды, без патронов... Или ещё пример: передний край обороны 62-й Армии Чуйкова проходил в сотнях метров от берега Волги. Куда там было ставить заградотряды? Да если бы за мной стоял хоть один заградотрядчик я был бы только рад! Я поставил бы его на открытые участки обороны батальона. И вот сейчас это всё муссируется, высасывается из пальца, нагло перевирается…

А эти современные фильмы? Ведь этот Никита Михалков просто издевается над нашей историей! Спрашивается, как же ты, воспитанник советской власти, тем более дворянин из древнего рода, как же ты посмел клеветать и лить грязь на советскую власть? Которая тебя обучила, воспитала, дала такую возможность реализоваться в жизни… Как это можно снимать такую мерзость?! Такой идиотизм снимать это же уму непостижимо… Благодаря таким «художникам» многие наши молодые люди оказались, оболванены этой лжепропагандой Именно поэтому я считаю очень важным заниматься патриотической работой с молодежью. И пока живы – мы говорим правду! Пусть молодежь знает, что их предки не дураки, не идиоты, не преступники, а честные труженики и герои.

В наших огромных потерях обычно принято винить Сталина. Какое у вас сейчас к нему отношение?

Что касается Сталина, то я считал и считаю, что это человек, который укрепил и вывел наше государство на ведущие позиции в мире. А если говорить насчёт перегибов и ошибок. Так у нас же было первое и единственное социалистическое государство. Опыта ни у кого не было. Откуда его возьмёшь? Помощи ни от кого не было, а только вредительство, предательство и шпионаж. Но мы строили государство своим умом и трудом. Вот трубят коллективизация, раскулачивание… Так я ведь вам рассказал подробно, что в детстве, когда ещё существовали личные хозяйства, после нового года наша семья никогда не ела чистый хлеб. Там уже одна мякина, картошка, и всё… И вот что могло наше хозяйство дать промышленности? Да ничего! Поэтому я убеждён, что правильно провели коллективизацию, и с 27-го года страна усиленно развивались. Провели индустриализацию, построили огромное количество заводов. Давайте считать: промышленность, сельское хозяйство, науку, образование, медицину, армию, всё это он не просто поднял, а вывел на передовые позиции в мире! Сумел подготовить страну к самой страшной войне в истории человечества, в которой мы не просто победили, но и всего за пять лет восстановили страну! Сами! Без всякой посторонней помощи! Да ещё сколько помогали новым соцстранам. А самые «свободные и демократические страны» нам только вредили и подножки вставляли. Поэтому Сталин для меня – это гениальнейший человек! Да, были Петр I-й, Екатерина II-я, да, недаром она Великая, но таких руководителей как Ленин и Сталин мир ещё не знал. Он же знал пофамильно и имени отчеству всех руководителей в самых разных областях, досконально вникал в то, чем они занимаются, и направлял их. Разве это не гениальный человек?! А почему был культ? Потому что к такому человеку невозможно не прислушиваться. Но как точно заметил Шолохов: «Да, был культ, но была и личность!»

Но сколько же на него клевещут! А что натворил Хрущев? Просто оболгал Сталина! Умудрился заявить, что Сталин командовал армией по глобусу… И Сталинград он переименовал незаконно! Все это знают и понимают, а исправлять не хотят. Ведь тогда на тракторном заводе три дня шёл митинг, людей убеждали – надо переименовать, но люди так и не согласились. Так почему же сейчас не вернуть это название? Это же не для нас ветеранов, это России слава! Символ величия нашего государства! Если за границей скажешь, что ты из Волгограда, почти никто не знает. А скажешь из Сталинграда — все знают! Весь мир знает, что в Сталинграде решалась судьба войны и всего мира!

Когда президент Медведев приезжал к нам и был на Мамаевом кургане, я его спросил прямо: «Вы же сами понимаете, что для того, чтобы переименовать город обратно, нужна только политическая воля!» Но он ничего не ответил, только плечами пожал… А ведь воля народа есть, у нас собраны миллионы подписей за переименование, так почему нет политической воли?! Я считаю, с такой политикой мы не поднимем страну. Сельское хозяйство загублено… Вот кому, спрашивается, повредили колхозы? Промышленность угроблена! Что сейчас построено? Хоть один завод в Волгограде создан за это время? Нет! А разрушены почти все…

При капитализме главная демократическая ценность – деньги. Ни чести, ни совести, ни порядочности нет при демократии. Нет законов – деньги главное!

Но я всё-таки верю, что найдётся настоящий патриот, который по настоящему дорожит своей Россией, своим народом, который не только название городу вернёт, но и утраченные позиции в экономике. Мы не можем быть политически самостоятельными, не имея своей экономики. Даже Китай и тот намного перегнал нас. А чем мы можем похвастаться? Теми ненасытными миллиардерами, которые грабят, грабят, грабят, и даже в кризисы богатеют? У многих руководителей деньги и недвижимость за границей, поэтому и возмущается народ. Но мы очень терпеливый народ. Мы не можем сравниться с другими, которые за малейшею копеечку сразу шум поднимают.

Но должны же эти чиновники хоть когда-то понять, что их кормит народ! Почему они всё время вставляют палки в колеса? Культивируется культ наживы – богатей, богатей! Рабочий человек перестал быть человеком! Он быдло для новых хозяев жизни… Ну когда же они поймут — не работает эта система у нас! Так почему же твердят категорически – нет, возврата к прошлому нет! А почему не возвратить действительно народную власть?!

Сколько человек в войну потеряла ваша семья?

Нас было шесть братьев: Алексей, Василий, Петр, Владимир, Михаил и Серафим, и пятеро воевали, двое погибло. Пётр погиб под Москвой в октябре 41-го, а Василий под Брестом в 44-м… Самый старший — Алексейвернулся с фронта без правой руки. Мишка был 1927 г.р. его призвали в 44-м, он прошёл курсы шоферов, и успел повоевать в Восточной Пруссии. Старшую сестру Таню расстреляли немцы… В самые первые месяцы войны погиб муж сестры Ани…

Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

В Польше я прослужил четыре года, а потом поступил в высшую интендантскую школу. Дело в том, что война закончилась, а как вести войсковое хозяйство, как снабжать части, толком никто не знает. В снабжении началась полная вакханалия, вот маршал Василевский и создал такую школу для перспективных офицеров. Меня, правда, три раза приглашал к себе на беседу наш военный комендант – полковник Процко. Я уже рассказывал, что наши жены были ровесницы, хотя ему 53 года, а мне чуть за двадцать. И вот он меня предупреждал: «Туров я прошу тебя, не надо, не ходи!» И когда уже уехал в Ленинград получаю письмо – оказывается, я должен был занять место начальника наружной охраны. Но спрашивается, чего же он мне прямо не сказал? Короче говоря, я не жалею, что окончил это училище.

Учился я отлично, только с одной четверкой окончил, поэтому при распределении мне предложили в Белоруссии подполковничью должность, хотя я был капитаном. Но я отказался, потому что там надо сидеть и перекладывать бумажки. Потом предложили заведовать складом, опять отказался. Я хотел с людьми работать, а на складе же раз-два и обчелся. В итоге попал в воинскую часть, которая стояла в Барановичах. Отдельный полк центрального подчинения – пять с половиной тысяч человек.

После этого служил во Владимировке, где служил Комаров — будущий космонавт, который трагически погиб. Служил в Копьяре, потом на Чукотке. Там на мысе Шмидта на авиабазе стоял полк, радиотехнический батальон и батальон ПВО. И вот однажды бежит дневальный: «Товарищ подполковник, там две подводных лодки всплыли! Я сам видел. Я сам из Владивостока и прекрасно их знаю. А дежурный по роте говорит, что это киты».

Побежал туда, смотрю, да, действительно идут две лодки. Идут на запад. Потом кончились наши постройки, они так медленно-медленно продвигаются вдоль берега обратно. Мы радировали об этом, нам подтвердили, что наших подводных лодок в этом районе нет. Но прилетели два капитана 1-го ранга с рацией, начали вызывать тех, они не отвечают. В общем, проплыли и ушли. Мы двое суток в огромном напряжении, а Москва молчит.

А ещё до этого несколько раз по два американских самолета проскакивали над нами на большой высоте, в батальоне ПВО сразу тревога. Сообщают в Москву – два самолета идут таким-то курсом. Москва постоянно отвечает – «Ведите наблюдение!» А месяца через полтора после этих подлодок собирают весь офицерский состав нашей базы и контрразведчик – майор нам сообщил: «А знаете, зачем приходили эти американские лодки? Вы же каждый день отправляете в Москву сообщения, и в них пишете, что строите объект Ш-18, построили объект С-10, объект Ю-5 в стадии окончания. Но ведь американцы все радиограммы перехватывают, расшифровывают, и прислали эти лодки, чтобы всё сфотографировать». Там же берег низкий, на нём никакой растительности, и всё видно как на ладони. Это я к тому, что сейчас, сколько говорят, мол, зачем мы так вооружались?

Ну а после у меня вдруг схватило сердце. Оказалось, у меня нижнее давление 110, для меня, сравнительно молодого мужчины это было неприятно, и врачи положили меня в госпиталь. А госпиталь же недалеко от моего дома, так на выходные я уходил домой. И вдруг приходит начальник медсанслужбы майор Андреев: «Я увидел, что ты пришёл. Ну как в госпитале?» И вдруг говорит моей жене: «Если хотите, чтобы ваш муж прожил с вами ещё годика четыре, пусть он немедленно увольняется. У него же сердце…» А она же сама медик, тем более женщина, начала на меня наседать: «Немедленно увольняйся! Увольняйся…»

Ну, меня сразу отправили в санаторий. По пути заехал в Москву в управление кадров, а там меня начинают уговаривать: «Ну что вы, послужите ещё… Мы вам подыщем более спокойную должность…» И вот, спрашивается, ради чего он так сказал? Я потом много раз думал об этом, и не понимаю, как можно так говорить человеку? Это же врач! Я считаю это недопустимо, а для врача тем более. Но тогда я естественно послушал его и постарался как можно быстрее уволиться. Но это случилось в 1962 году, а я до сих пор живу. Вот вам, пожалуйста, прогноз врача…

И когда пришлось увольняться, мне предложили на выбор шесть городов: Алма-Ату, Ташкент, Калинин, подмосковный Пушкин, Калининград и Пятигорск. В этих городах я по приказу об увольнении сразу по приезду получил бы квартиру. А если хочу в другой город, то по закону того времени мне обязаны были предоставить квартиру в течение 3-х месяцев. С этими нелегкими мыслями я поехал в санаторий Пятигорска. Заехал погостить к родным в Брянск, и когда уезжал, ко мне в купе подсаживается высокий молодой мужчина. Дорогой разговорились. Рассказал ему, что собираюсь увольняться. Он и говорит: «Так приезжай. Ты же местный, у тебя тут родные. Чего тут думать?» И говорит: «Ты знаешь, кто я? Я 2-й секретарь Обкома партии. Я гарантирую – приедешь, в течение месяца будет тебе квартира. Ну, а если захочешь в хорошем районе, то извини, придется месяца три подождать». Я думал-думал, и всё-таки решил, что надо сдержать то слово, которое я дал себе, ползая по окопам на Орловских высотах. Вернулся в Волгоград, правда, квартиру мне пришлось ждать более полугода. И тут я живу до сих пор, и не жалею, что приехал в ставший мне родным Сталинград.

Мне предлагали разные должности, связанные с торговлей, но я категорически отказывался — ни в коем случае! Пошёл работать старшим инженером в межрайонное управление «Втормет».

Воспитали с женой двух сыновей. Есть внуки, правнуки, жизнь идёт нормально… Сам я до сих пор занимаюсь общественной работой. Руковожу городской общественно-патриотической организацией «Сталинград». Стараюсь воспитывать молодёжь в духе патриотизма и преданности своей Родине. Прививаю ребятам моральные ценности и говорю правду, о том, что лично видел и пережил.

Не могу не спросить – в 95 лет вы в прекрасной физической форме, изумительная память, работаете, в чём секрет?

Я не курю, почти не употреблял алкоголь, а с 60-х годов совсем не употребляю, в том числе и пиво, активно занимался спортом. До последнего времени я каждый день вставал в 6 часов утра, 30 минут бегал в любую погоду, а затем 40 минут занимался физическими упражнениями по йоге. Асаны йоги я освоил самостоятельно уже в довольно солидном возрасте.

До этого меня мучили сильные головные и суставные боли, я почти не спал по ночам. И вот тогда по совету приятеля я обратился к йоге. Врачи, жена, ругали меня, запрещали такие занятия, но, несмотря на возраст, перелом шейки бедра и два инфаркта, подкосивших меня, до сих пор иногда занимаюсь. Благодаря йоге, я навсегда избавился от разных болей, у меня нормализовался сон, и я до сих пор в строю. Питание тоже предпочитаю здоровое — меньше жареного и жирного. По утрам — каши с растительным маслом, в обед обязательно первое — лучше борщ. Без сахара, правда, не могу, а вот от соли совсем отказался лет в шестьдесят.