Горячий ключ. Ленивые суки.

 https://author.today/work/edit/chapter/6403004

   Мороз в январе две тысячи шестого прижал кубанские предгорья на двадцать с лишним. Над бассейном в хуторе Кубанском стоял столб белого пара, и лица девчат в нём теряли контуры.

  На деревянном настиле мокли остатки изобилия: хвосты финского сервелата, пустая бутылка «Кристалла», нарезка домашнего окорока. Аля устроила стол на скорую руку: питерский дефицит, довезённый поездом через полстраны, смешала с кубанским рыночным колоритом — вышло что-то среднее между столом в коммуналке и приёмом у генконсула.

  Она сидела на мелкой ступеньке, в рассоле по грудь — постаревшая интердевочка. Сплюнула жилку от вяленой оленины, обвела девчат мутным взглядом и заговорила первой — хрипло:

— Вот я специалист по постели и прирождённая домоправительница. Но твой хомут, Ирка, — твоя контора, вечный конкурс, зубрёжка на международном туризме... Я бы на втором месяце кончилась. А вот в койке ты растёшь. По бабьей пластике вижу. По повадкам.

Ира — копия Ходченковой — отпила шампанского и сыто причмокнула.

— Это да. Благодаря тебе, Алька. Твоя школа. А Вера у нас — баба сугубо семейная. Я бы пелёнки менять - дня не выжила. Каждому своё. Мне поработать и поебаться, тебе то же самое, только работа разная, а суть одна: пахать на семейный карман. А Вере — нянчить, гнёзда вить.

— Да пусть они все идут со своей моралью, — Аля плеснула горячей водой в сторону тёмного леса. — Я проститутка и медсестра в прошлом, умных слов не знаю и менять ничего не собираюсь. А вокруг кудахчут: одна жена на всю жизнь, семейный очаг. А спросить босятся, на что этот очаг опирается. Как на одну бабу взвалить  мужа, два огромных города, трёх детей и двух старух — и держать этот трафик в кулаке так, чтоб ни одна шестерёнка не заклинила? Очаг — это не камин. Это две газовые котельные с вечными авариями.

Вера сидела у самого горячего ключа. Румянец на её бледном лице, похожем на лицо Симоновой в молодости, наливался изнутри. Поправив мокрые волосы, она негромко вставила:

— Ну что вы сразу... У нас ведь бабушка Фрося на подхвате. И Варвара с Пашкой на Каменноостровском уже языками занимается. Ему, кстати, нравится.

— Нравится — и отлично, пусть зубрит, — отрезала Аля и притянула к себе бутылку. — Слушай меня сюда, Вер. Будешь на телефоне заказы принимать. На массаж. А ты, Ирка, институт догрызай. Международный туризм — сытая дорога во внешний мир, тебе её тереть. А на мне останется весь график обслуживания. Распределим обязанности — и хрен нас кто сломает.

   Аля выпила из горлышка не отхлебнув, а так — заглотила, как пьют на спор или после смены, и вытерла рот тыльной стороной ладони. На ладони остались висеть капли, тяжёлые, как град. Заговорила она сквозь вечный хриплый кашель, с которым живёт северный город:

— Мы же все тут бессемейные. Беспризорные с самого низа. И Николай такой же породы, как мы. Мать его бросила — уехала куда-то к чёрту на кулички, пока он на флоте службу тянул. Учился, на Заводе мастером работал, помошником депутата в Ленсовете...Сам всё прогрызал: и прописку эту питерскую, и комнату в Ленинграде — зубами рвал, как пес со льда кость. А я тогда на Староневском стояла, в самый тощий  1993 год, когда даже хлеб казался праздником. Приметила его на остановке — серый, злой, в обносках, весь - как вокзальная скамейка. Ну и забрала. Притащила к себе в берлогу. Бабы - мы такие — увидим своё, и хрен отдадим. А он тогда на вечернем юридическом жилы тягал, днём вкалывал как проклятый, падал от усталости, засыпал на ходу. А потом у меня край настал — жить не хотелось, хоть в петлю. Он устроил мне новый паспорт с питерской пропиской в своей комнате. Сказала: «Алька, бери. Это всё, что я могу для тебя сейчас сделать».

Аля шумно выдохнула пар через нос, сплюнула  за бортик и посмотрела на Веру так, как смотрят ... не на человека, а на обстоятельство:

— Сейчас я у Клавдии в МЖК комнату снимаю. Для массажа. Триста долларов в месяц руками добываю. А Коля мне стол массажный купил — импортный, дорогущий, латунный шов по краю — и ни копейки не взял.   Сам при этом в одном костюме на работу ходит, заношенном до белизны локтей. Дома — треники с вытянутыми коленями и майка... — и всё, больше у него за душой ничего нет, понимаете? Весной дачи мыть буду у богатеньких к сезону.Консержкой  сижу сутки через трое. МЖК сторожу. Больше я ничего не умею.  В сорок - учиться смешно. Мы — его семья. И Варвара — семья. И Петька — это сын Кристины, подруженции твоей бывшей, шалавы подзаборной. Учится хорошо. Вот так я и стала у него домоправительницей, сижу на хозяйстве, как вахтёрша на жизни. Надо будет летом в твою Питкяранту метнуться, с ... с дедовским домом всё устаканить, бумаги переписать.

— Продавайте, — тихо, но твёрд отозвалась Вера и ушла глубже в горячий рассол. На её бледном молодом лице проступили жилки — жёсткие, какие бывают у людей, что тащили на себе больше, чем положено. — Мне оттуда ничего не нужно. Всё в семью, до копейки, пусть в семейное дело идёт. За квартплату. Только пластинки мои старые заберите. Это святое.

— Права ты, Алька. Сто процентов. Он меня, как облезлого котёнка, в подворотне пригрел. Мать у меня в Загорске совсем спятила на водке — зарабатывала на мне, сука, продала в агентство в 16 лет... Я в Ленинград сбежала в чём была, секретаршей устроилась за гроши. Коля меня одел, обул, жрать нормально заставил, в международный туризм пинками погнал учиться. А сам, когда минутка свободная выдастся, закроется в нашей комнатёнке, разложит на полу карту огромную, пожелтевшую, как старый паспорт, и ползает по ней. Идёт по лоции Малаккским проливом, пальцем глубины водит. Я однажды ... тихо вошла, скинула шмотьё, голая легла спиной прямо на Малаккский и говорю: «Мужчина, а вы другие узости исследовать не хотите?»

 Девчата загоготали дико, бесстыже, на весь заиндевелый кубанский лес — так, что с ели за забором стряхнуло снег. Ирка вытерла слёзы с ресниц и продолжила уже сквозь хохот:

— Так что меня, считай, в самом Малаккском проливе брали!

— Да знаю я, — улыбнулась Аля, лениво качнувшись в воде. — Ездила с ним и с Олегом в эллинг убираться. Видела, как он эту ... эту яхту старую ладонью гладит —  будто коня. В море он хочет, бредит им. Да только орава наша его на берегу держит. Вы не знаете, девки, как он в две тысячи втором с боевой гранатой без чеки ... ходил наш дом на Ржевке от рейдеров защищать. Олег мне под большим секретом рассказывал... Так что, Верунь, повезло тебе... Вырвалась со своего полустанка карельского в Питер. Культур-мультур окончишь — на сцене петь будешь. А мы - аплодировать.

Ирка посерьёзнела. Отпила  шампанского — и, глядя Вере прямо в зрачки, добавила тихо:

— Николай мне тогда  в 2004 чётко сказал: «Влюбишься в кого на стороне — сразу говори. Не бойся, держать не стану. Мы — семья». Коле до слез семья нужна, он без неё замерзает, как склад без отопления. А за семью  - он любого в  бетон  МЖК закатает. Не сомневайся даже. А я - на шухере постою.

Аля повернулась к Вере вплотную — пар из её рта смешался с испарениями источника.

— И запомни, Верка: мужика тебе отдали не для того, чтобы ты с ним бревном лежала. Ночами у бабы - самая работа. Она должна стоять рядом — щитом, стеной, баблом, но стоять. Ночью в постели, днём с детьми, тебе ещё в университете культуры на заочном париться. Не расслабляйся. На адаптацию тебе год подарили — не трать зря. Учись быть женой Николая. Везде. Он у нас один. Ему — сложнее, — и Аля засмеялась. Это точно. Как таких самовлюбленых  сук земля носит:

— Вот на массаж ко мне одна с МЖК ходит. Говорит: я собственница.  Узнаю - выгоню. А муж у неё — джинсы рваные, рубаха потом прёт. Спрашиваю: ты когда мужиком заниматься станешь? А она: нахер, мне и так хорошо. Буду я на всяких мудаков силы тратить? 

 Носит бабки — терплю. Вот и вся их собственность. «Я собственница» — это не любовь, это расписка. Так лень и себялюбие заворачивают: я, мол, его ни с кем не делю. А сама в койке бревном лежит и дышит в потолок. Когда же отстанет...Настоящая собственница мужика жалеет руками — жалко ей своё добро без присмотра. А эта не хозяйка — съёмщица. Сука - ленивая... Проститутки такие спиваются быстро.

  Вода выталкивала мокрые спины: три женщины, три функции, одна ебическая вахта без выходных. Усталость сидела в мышцах и в пояснице — ныла честнее разговоров. Дети, квартиры, бабушки, Николай — и всё это таскать в одних руках, не роняя. Мужик на такой график не пошёл бы — запил на второй неделе: тело отказывает раньше головы. Женщины проходят — кровь у них не останавливается: в ней дети, квартиры, очередь. Держатся на долге семьи. На любви. На Ковчеге.