Шведская селедка. Паром и прозрачность.

https://author.today/work/edit/chapter/6417957 На пароме у дьютика Джанович произнёс тост:

— За прозрачность! В мире, где всё закрыто по воскресеньям, открыто то, что покупается в море!

И тут произошло событие года, которое я обязан записать отдельно, потому что оно меняет баланс семьи. Ирина выпила. Ирина — человек, который вёл нашу поездку по графику, с ведомостью по головам — взяла бутылку, выпила стоя, посмотрела на променад и сказала:

— Коль, а ведь я неделю не курила.

— Ты и не куришь вообще.

— Вот именно. Никуда не годится для командировки. Надо нажраться наконец...

Она выпила еще — и штаб поездки, единственный орган, работавший всю неделю без сбоев, официально объявил себе выходной. Тридцать журналистов и группа банкиров смотрели на это с таким умилением, с каким смотрят на первый снег: редкость, трогательность и понимание, что к утру - растает.

В тесных каютах устраивался такой пир, что дым стоял коромыслом. Нарезался плотный, сытный финский сервелат, который заходил на ура под легально купленный премиальный алкоголь. Стол ломился от классики: ледяная водка Finlandia соседствовала со знаменитой ячменной Koskenkorva, а для сладости открывали культовые финские ликёры Lapponia — тягучий морошковый Lakka и терпкий брусничный Puolukka.

А в час ночи наступил финальный тайминг. Питейная неделя, которая началась в воскресенье закрытой витриной магазина, должна была закончиться чем-то. И она закончилась - селёдкой.

Телевизионщик достал жестянку. Трезвый человек открыл бы её на палубе — по инструкции, по ветру, по шведской традиции. Пьяный человек действует по логике ночи.

Не буду описывать звук — он был тихий, шипящий, добрый, как у вскрытого радиатора. Буду описывать последствия. И вот тут пьяная делегация показала свой жанр. Трезвая делегация покинула бы каюту — я это знаю, потому что утром четверга в Хельсинки таможенник отреагировал на банку так, как реагируют трезвые: отодвинулся. А пьяная делегация - никуда не ушла.

Она включила кондиционер на максимум, чтобы разогнать душный воздух каюты, налила ещё, объявила селёдку закуской года и продолжила сеанс — с той бравадой, которая бывает у людей, которым уже нечем дорожить, кроме вечера. Это была шумная, хмельная пьянка, где мешались песни, звон бутылок и неповторимый привкус полной, никем не контролируемой свободы.

 Уборщица судна вошла, вдохнула, посмотрела на нас — пьяных, счастливых, с жестянкой в центре стола — и вышла, не сказав ничего. Уборщица — единственный человек на судне, который видит всю правду и не пишет репортажей. Молодожёны из соседней каюты, которые в трезвом сценарии переехали бы в бар, остались и потребовали себе по порции водки и выжрали всю бутылку — потому что пьяному человеку всё кажется съедобным, кроме счёта.

— Коля, — сказал Джанович из глубин коньяка, — я тебе скажу, что будет дальше. В авиакомпании это запретят. Не за запах — за физику: банка газируется, жестянка не держит, провоз признают взрывоопасным. Этим летом с этой рыбой нельзя будет лететь. Морем — можно. Мы, Коля, везём её легально.

— Ты предсказал запрет в апреле. Как?

— Я пью. Пьяный банкир видит фьючерс там, где трезвый видит - консервы.

Девчуля писала репортаж прямо там — сидя на полу, с ноутбуком на коленях, с заголовком, который она читала вслух после каждой строки: «Еда, за которую меня выселят из собственной каюты». Ирина, вышедшая из штаба в отпуск, добавляла правки — и правки у пьяного штаба были лучше трезвых: «Уменьшить масштаб запаха. Увеличить масштаб кондера. Добавить тост».