Рассказ про "девушку Санго" пишется дальше

И как ни странно, получается довольно серьезным. То ли славянское фэнтези, то ли городское -- судите сами. А может, и правда, все-таки сказка.

Начало тут.

И это было очень досадно. Дрозд и синица, хотя и были ее друзьями, всё-таки принадлежали лесу. А шмель был родной, полевой.

«Ладно, помирюсь с ним потом, – успокоила себя Беляна. – Не сегодня, так в другой раз». О том, что новой встречи с этим шмелем, живущим, как известно, всего один сезон, могло и не случиться, она старалась не думать. 

Сначала Беляна шла по песчаной тропинке, потом по разбитому поселковому асфальту, потом по укатанному грейдеру. Двухэтажные кирпичные дома́ сменились деревенскими избами, а те – заброшенными полями без снопов, без колосьев, без синих, как ее глаза, васильков. При виде могучих, раскидистых борщевиков, заполонивших собой бывшие нивы, у Беляны сжималось сердце. И только октябрьское солнце, уже не жаркое, но почти по-летнему яркое, оставалось таким же, как в былые времена.

Уже перед самой опушкой леса на глаза ей попалось одинокое растеньице ячменя. Чахлый злак каким-то чудом вырос прямо на обочине дороги, почти на голом песке, но все-таки сумел выбросить одинокий колос.

«Может, и не идти дальше? – мелькнула у Беляны предательская мысль. – Взять, да и исполнить всё положенное прямо здесь?» Но ячмень не мог заменить собой рожь, а обочина дороги – засеянную ниву. Да и ждали ее там – давно уже.

С тяжелым сердцем Беляна простилась с колоском и продолжила путь. Тот поклонился ей напоследок – выходит, все-таки признал за свою. А дорога, покрывшись серым трещиноватым асфальтом, нырнула под полог по-осеннему золотистого березового леса и повела ее дальше.

Возле одинокой искривленной ели, бог весть откуда взявшейся среди берез, Беляна свернула на обочину. Вытащила из кармана джинсов телефон, посмотрела на экран. До полудня оставалось чуть больше часа. До тайной, одной ей известной поляны – полчаса хода быстрым шагом.

Неприметная лесная тропка повела ее дальше. Осень явно постаралась спрятать тропу от посторонних глаз, где залив темной застоявшейся водой, где укрыв желтыми опавшими листьями. Но Беляна, бывавшая здесь бесчисленное количество раз, помнила каждый ее поворот, каждую развилку, каждый брод через лесной ручей.

А потом наконец открылась поляна. Вернее, превратившийся в лесную поляну край заброшенного поля на окраине бывшей деревни. Сама деревня давно поглотилась лесом, и летом ее следов, пожалуй, не удалось бы разглядеть среди густых березовых зарослей. Но сейчас, в разгар листопада, в глубине березняка уже стали видны почерневшие остатки бревенчатых срубов. И лишь одна маленькая избушка, стоявшая на отшибе, казалась неподвластной времени. Стены ее по-прежнему стояли прямо, крыша не провалилась и не скособочилась, а совершенно целые оконные стекла сверкали под лучами осеннего солнца, создавая иллюзию горящего внутри света.

Дверь, как Беляна и ожидала, оказалась заперта изнутри. А вот то, что на стук никто не отозвался, изрядно ее обеспокоило. Пришлось громко кричать, рискуя привлечь внимание окрестных грибников:

– Отвори, дедушка Модовейко! Я это – Беляна-полудница!

Крик, по счастью, оказался не напрасным. Вскоре Беляна облегченно выдохнула, услышав знакомый частый топоток.

– А, это ты, Белянушка! – послышался из-за двери знакомый старческий, чуть скрипучий голос. – Молочка-то мне принесла?

– Принесла-принесла, дедушка, – поспешно откликнулась Беляна, откидывая тряпицу с корзины и извлекая из-под нее сине-голубую железную банку. – Сладенькое, как ты любишь! Я тебе на порожек поставлю – ты и заберешь!

Модовейко, последний оставшийся в деревне домовой, был духом славным, как и весь его род, но очень нелюдимым. С некоторых пор он избегал показываться на глаза не только крещеному люду, но и потаенному народцу. Однако Беляну все равно привечал. И, как та надеялась, не только за угощение. И все-таки сгущенное молоко – непременно натуральное, без растительных добавок, – она приносила ему при каждом визите.

Услышав про «молочко», Модовейко сразу оживился.

– Сейчас-сейчас, Белянушка! – забормотал он за дверью. – Ты отворотись только – я молочко-то приберу, а вход тебе открытым оставлю. Зайдешь, переоденешься, к обряду приготовишься, заодно и новости расскажешь...

Скрежетнул засов, и дверь стала медленно открываться – внутрь, как и полагалось в деревенском доме. Беляна поспешно поставила банку на порог и повернулась к дому спиной.

– Хорошее молочко, рогачевское, – со знанием дела сообщил Модовейко. И оживленно, радостно продолжил: – Ох и угодила же ты мне, Белянушка! А я-то всё лето рук не покладал, за рожью твоей ухаживал!..

А у Беляны вдруг прилила кровь к щекам. Ох и не дело же это было – домовому полем заниматься! Но кому еще оставалось это делать, если люди деревню уже с четверть века как покинули, а нивы засевать перестали и того раньше?

– Благодарю тебя, дедушка... – с трудом проговорила она. И, всё еще смущаясь, торопливо продолжила: – Так я в избу-то зайти могу уже?

– Заходи-заходи, я уж всё, управился, – глухо, словно из подпола откликнулся Модовейко. Впрочем, с него и в самом деле сталось бы туда забраться, даром что Беляна со чудачествами старого домового считалась и общество свое ему не навязывала.

Дом встретил ее тишиной и неуютной, нежилой чистотой. Несмотря на выскобленный пол и тщательно вымытые подоконники, в нем пахло пылью и плесенью. Печь была холодной, стол – пустым, и даже мыши не шуршали по углам и под половицами. Видно было, что порядок Модовейко в помещении поддерживал, но не более того.

Первым делом Беляна отыскала в сенях косу – старинную, с хитрым косовьем, из цельного елового стволика с сучком вытесанным. Осторожно потрогала пальцем лезвие и, тихонько, чтобы не обидеть старательного Модовейко, вздохнула. Коса оказалось совсем тупой – видать, домовой даже не точил ее, не говоря уж об отбивке. Впрочем для Беляны это было не так уж важно: не на покос и приехала!

Косу она выставила на улицу, прислонила к стене. Вернувшись в сени, стянула через голову свитер, оставшись в джинсах и нелепой, в «этномагазине» купленной блузке, расшитой обманными узорами, не имеющими ни смысла, ни силы. Но даже эта бестолковая вышивка была здесь уместнее новомодных принтов со странными картинками и глупыми надписями.

Снова сверилась с телефоном. Увидела на черном дисплее два холодных белых числа: двенадцать и тринадцать. Ахнула испуганно. Но вспомнила про декретное время, про поправку на долготу и успокоилась. Укорила себя за то, что совсем избаловалась этой игрушкой, почти потеряв чувство времени. И тут же спохватилась: Модовейко о новостях спрашивал, а она чуть на поле не убежала, так ничего ему и не поведав...

Пришлось задержаться. То и дело поглядывая на дисплей с часами, Беляна скороговоркой протараторила о том, что казалось ей самым важным: о сибирских лесных пожарах, о большом наводнении в таежном городке, о том, что люди наконец спохватились, что климат меняется... Модовейко слушал ее, не перебивая, лишь время от времени сокрушенно вздыхал в подполе. Подал голос домовой лишь под самый конец ее рассказа.

– Не порадовала ты меня, девка, – проворчал он угрюмо. – Дурные это всё знаки, ох дурные! А уж если еще и люди убивать друг друга примутся – не так, как сейчас, а по-настоящему...

О чем именно Модовейко хотел ее предупредить, Беляна так и не узнала. Часы на дисплее показали: до полуденного обряда осталось всего пять минут.

– Ладно, дедушка, пора мне, – поспешно проговорила она. Добавила напоследок: – Не кручинься ты так: мы и хуже времена переживали!

И сама себе не поверила.

* * *

По-хорошему, Беляне перед обрядом следовало бы переодеться в белую рубаху, но она уже не успела и из сеней выбежала как была – в джинсах и блузке. Знакомая ворона, с важным видом прогуливавшаяся перед домом, укоризненно посмотрела на нее, покачала головой, но промолчала.

– Вот и молодец, что молчишь, – сказала вороне Беляна. – А то осуждать-то всякий может!

Мудрая птица согласно кивнула в ответ и, подпрыгнув, тяжело взлетела на ветку ближайшей березы. А Беляна, подхватив со стены косу, стремглав понеслась по заросшей тропке – вдоль упавшей изгороди, мимо заброшенного колодца, мимо вросшей в землю некогда оранжевой конной косилки, перепрыгивая через коряги и наполненные темной торфяной водой бочажины.