А ведь рассказ начал писаться... Ну или даже сказка

Да-да, всё под впечатлением от "девушки Санго". :)

Вне цикла, другой мир (похожий на наш, но без самых страшных наших проблем).

Думаю, есть уже не то треть, не то половина текста.

Обычно в восьмичасовой электричке по субботам бывала тьма-тьмущая народу. Дачники, грибники, туристы – все не сговариваясь набивались именно в этот поезд, хотя следующий отправлялся в том же направлении всего лишь через какие-нибудь полчаса. И все-таки Белла всякий раз, выбираясь из города, выбирала именно его – даже несмотря на перспективу проехать всю дорогу стоя. Уступать место столь юной особе – а она выглядела куда моложе своих лет – в вагоне, полном пенсионеров, обычно никто не порывался. Впрочем, Белла на такое никогда и не рассчитывала.

На этот раз, однако, всё с самого начала пошло не по правилам. Электричку и подали не к той платформе, и отправилась она на целых пятнадцать минут позже, чем должна была по расписанию. А самое главное – вагон, в который загрузилась Белла, так и остался полупустым: то ли пассажиры, не дождавшись отправления, разбрелись по другим поездам, то ли поверили прогнозу погоды. Поверили, кстати, совершенно напрасно: уж сегодняшний день непременно должен был простоять солнечным до самого заката. Белла знала это точно.

Но так или иначе, а не воспользоваться возможностью ехать в комфорте было бы просто глупо. Высмотрев свободное место, Белла устроилась возле окна. Рядом с собой поставила на скамейку корзину – и чтобы не пачкать ее дно о грязный пол, и чтобы оградиться от непрошеных соседей.

В вагоне пахло жареными семечками, дешевым пивом – и еще чем-то «техническим», присущим именно электричкам. А вот привычного в прежние годы запаха табачного дыма не было. «А люди все-таки меняются, – подумалось вдруг Белле. – Правда, непонятно, к лучшему ли?»

Звонкий музыкальный аккорд прервал ее размышления. Затем хорошо поставленный, слишком правильный, чтобы быть живым, женский голос принялся вещать о том, до какой станции проследует поезд, какие остановки проедет мимо, как полагается вести себя пассажирам и какие наказания полагаются нарушителям правил. Неживая женщина проговаривала слова четко, громко и размеренно – не в пример невнятному бубнению машинистов в былые годы. И всё-таки этот голос Беллу раздражал.

Вагон дернулся, где-то внизу под полом заскрипели-заскрежетали колеса. За спиной Беллы зашелестела газета, потом кто-то с негромким щелчком открыл банку то ли колы, то ли пива. Хлопнула дверь, захныкал ребенок, следом послышался женский голос – не затянул колыбельную, как полагалось бы, а принялся увещевать несмышленыша, словно тот мог устыдиться и замолчать.

Тихо вздохнув, Белла прикрыла глаза и попыталась отрешиться от происходившего вокруг. Ее надежда на спокойную поездку умирала, едва успев родиться.

* * *

– Привет, у тебя тут свободно?

Голос, прорвавшийся в сознание сквозь дремоту, был мужской и очень молодой – уже не ломающийся, но еще не устоявшийся до конца. «Лет шестнадцать, наверное, – помимо воли прикинула Белла. – Везет же мне!»

Нехотя она открыла глаза. Увидела перед собой темно-синие джинсы и бело-голубую клетчатую рубашку. Над воротом виднелись тощая шея, над шеей – острый подбородок, покрытый редкими волосками, еще не знакомыми с бритвой. «Так и есть, – мысленно вздохнула Белла. – Юнец совсем».

– Свободно, – с трудом скрыв досаду, кивнула она. Скамейка напротив была совершенно пустой, но и отказать пареньку выглядело бы слишком нелепо. А привлекать к себе внимание Белле совсем не хотелось.

Парень понял ее согласие по-своему: переставил Беллину корзину на пол, а сам плюхнулся рядом. Потом вытащил из кармана шоколадный батончик, зашелестел бумагой. Вдруг вкусно запахло орехами и ванилью. Белла невольно сглотнула слюну и на всякий случай отвернулась.

– Держи! – Толчок в бок заставил ее повернуть голову. – Хочешь?

Прямо перед глазами Беллы появился обломок батончика: снаружи – блестящий коричневый шоколад, внутри – желтоватые орешки, залитые бурой, похожей на темный засахаренный мед карамелью.

Дожидаться ответа парень не стал – радостно затараторил:

– Меня Денисом зовут. Можно попросту Дэн. Ты до Матвеевской едешь?

Белла вздохнула. Искушение было слишком велико: вкусный запах щекотал ноздри, заставляя рот наполняться слюной, а желудок предательски урчать. Но соглашаться она не могла никак. Слишком памятно было, чем это потом оборачивалось.

– Не хочу. – Через силу она покачала головой. – И тебе не советую... Денис. Потом с кариесом замучаешься.

Сказала она это тем самым стальным, учительским голосом, от которого желание знакомиться обычно пропадало не только у глупых мальчишек, но и у зрелых мужчин. От самых настойчивых этот способ, конечно, не защищал. Но с теми Белла справлялась иначе.

Денис, по счастью, оказался не настойчивым: сник сразу. Сунул себе в карман отвергнутый обломок батончика, отодвинулся. Потом угрюмо уткнулся в телефон, заелозил по нему тонким, явно не знакомым с тяжелым трудом пальцем. Украдкой Белла пару раз бросила на него взгляд и, окончательно успокоившись, облегченно перевела дух.

* * *

Березовка встретила Беллу как всегда – криками станционных галок, пощелкиванием рельсов и острым запахом креозота, смешанным с тонким ароматом соснового леса. Некоторое время она одиноко стояла на перроне, провожая глазами удаляющуюся красно-серую морду электрички. Затем все-таки решилась: подняла с разогретого солнцем бетона корзину и стала неторопливо, словно боясь окончательно расстаться с привычным миром, спускаться по ступеням. Наконец осторожно, словно морской воды на пляже, она коснулась ногой песчаной тропинки.

И сразу все переменилось. В ее мире больше не было ни поездов, ни телефонов, ни бетона, ни постылого, исковерканного городского имени. Здесь она была дома.

– Здравствуй, здравствуй, Беляна! – протрещал ей черный дрозд, очень правдоподобно притворившийся испуганным.

– Бе-ля-на! Бе-ля-на! – звонко пропела на ветке старой березы желтогрудая с черным галстучком синица.

– Заждались мы тебя, заждались, – подхватил закружившийся вокруг ее белокурой головы большой полосатый шмель.

Улыбнувшись, Беляна помахала рукой им всем – и дрозду, и синице, и шмелю тоже. Шмель, правда, понял ее по-своему: решил, что его гонят, и обиженно загудев, унесся прочь.