Красное платье, белые кроссовки. ч.1.

Жизнь ощущается в теле человека как нечто само собой разумеющееся. Мы не замечаем, как стеклянный морозный воздух проходит через нос, попадая в лёгкие, медленно проходя по трахее. Не считается чем‑то из ряда вон выходящим выделение вязкой слюны, когда мы чувствуем запах яблочного пирога с корицей, готовящегося в раскалённой духовке. Тихое биение сердца в вечерней тишине тёплой квартиры не вызывает какого‑то недоумения. А о выработке нейронных связей после касания к шершавой поверхности, которой рука до этого никогда не касалась, вообще редко кто‑то может вспомнить. Всё это просто есть.

А потом в один момент всего этого может не стать.

Тишину ночной палаты прерывает свист, который берёт своё начало в гофрированной трубке аппарата ИВЛ. Свист на вдохе, щелчок на выдохе. И снова свист. Серая металлическая машина в железном корпусе ритмично подмигивала в темноте экраном с рядом нечитаемых цифр. «Эй, я тут… Ты пока не можешь дышать сама, но я помогу. Спи и не переживай ни о чём».

Я проснулась буквально на несколько секунд. Видимо, чтобы убедиться, что мой новый механический друг действительно держит всё под контролем. А затем снова провалилась в космическую пустоту, которая обволакивала тело холодом. Да и не только тело, если честно говорить, но и разум. Можете ли вы представить себе трёхлитровую стеклянную банку, доверху наполненную жидкими мыслями, а затем замороженную в морозильной камере собственно сознания? Именно так я ощущала всю себя: хрупкая, холодная, летящая в никуда.

Второе пробуждение было более ощутимым и также пришлось на ночь. Я слышала шелест, как будто сухой листвы на кронах деревьев, который перебивал писк уже знакомого аппарата. На голову наваливалась тяжесть, которая была больше меня самой. Ощущение было такое, как будто голову набили мокрым песком, из‑за чего глаза открывались лишь на пару миллиметров. Но этого было достаточно, чтобы увидеть оранжевый свет фонаря из‑под набухших свинцом век, который рассеивался по подоконнику, попутно захватывая кончики пальцев на моей левой руке. Мне казалось, что я чувствовала этот свет кожей.

Трубка в горле казалась чем‑то совершенно неестественным, что и логично. Не было речи о том, чтобы попытаться сглотнуть слюну или произнести хоть слово. Да и сил, по правде говоря, не осталось совсем, чтобы выполнить хоть какое‑то действие. Всё, что я могла, — только перебирать свет фонаря пальцами левой руки, чтобы ощутить себя хоть немного живой. Я снова закрыла глаза, ощущая беспомощность и опустошённость, и медленно провалилась в сон.

Третье пробуждение окончательно вернуло меня в реальность. Напротив меня сидел мужчина. Внимательные серые глаза под нависшими густыми тёмными бровями цепко просматривали страницы. На переносице залегла глубокая морщина в форме зигзага. Губы были плотно сжаты, но это не мешало увидеть их припухлость. Длинные пальцы на широких ладонях держались за уголок страницы. Кожа на руках была сухой, кончики пальцев шуршали об бумагу от своей сухости — вечная проблема медицинского персонала. Когда мама работала в больнице, она всё время жаловалась на потрескавшуюся кожу рук из‑за частой обработки антисептиком.

Мама… Что‑то сжалось в груди. Вспомнились карие глаза, которые согревали моё озябшее сердце своим теплом. В их уголках залегала сеточка совсем неглубоких морщинок, что без зазрения совести выдавало её задорный характер. Смех этой женщины напоминал перелив колокольчиков. Я любила её, но… Имя. Имя собственной матери ускользало из памяти. Как будто пытаешься поймать руками дым от потухшей свечи.

— Ого, спящая красавица соизволила почтить нас своим вниманием?

Мужчина напротив внимательно смотрел на неё. Медленно поднявшись со скамьи, которая стояла возле окна, он оказался у койки раньше, чем я успела моргнуть.

— Ну что, принцесса, получается, что пора снимать тебя с аппарата? Хватит лениться, пора дышать самостоятельно. Давай начнём наше общение со знакомства. Я твой лечащий врач, меня зовут Константин Дмитриевич. Я не самый приятный человек, а что самое главное — очень требовательный к своим подопечным. Поэтому прими как данность, что тебе придётся быть послушной пациенткой, чтобы побыстрее со мной распрощаться. Сейчас мы позовём сестричек, и они помогут снять тебя с ИВЛ.

Голос у мужчины был приятный, низкий, немного с хрипотцой. Такой бывает либо от усталости, либо от курения.

Он нажал на кнопку рядом с койкой. В коридоре послышались лёгкие шоркающие шаги. В палату заглянула маленькая медсестра в розовой хирургичке. Неловко отдёргивая край халата, она бегло осмотрела помещение, немного задержав взгляд на мне. Из‑под съехавшей набок шапочки выбивались густые чёрные волосы.

— Да, Константин Дмитриевич? Что‑то случилось?

— Людочка, пациентка пришла в сознание. Давайте‑ка снимем её с аппарата. Хоть побеседуем немножко… — Он задумчиво посмотрел вниз. Было видно, что он о чём‑то думает, пока ведёт пальцами по краю амбулаторной карты. Медленно. Как будто искал что‑то между строк. И морщинка между бровей стала ещё глубже.

Девушка была весьма шустрой, как оказалось. Она выскочила в коридор, как маленькая озорная антилопа, и вернулась в палату с полным боевым комплектом орудий пыток, как мне показалось, буквально через пару минут. Молодость не мешала ей уверенно поднять моё окаменевшее тело в полусидячее состояние.

Мышцы казались тяжёлыми, всё тело болело, и хотелось просто замереть, чтобы больше не ощущать эту боль. Но возможности такой мне не дали. Шустрыми пальцами в латексных перчатках Людочка схватила шприц. Я почувствовала прикосновение её холодной руки к своей шее, а затем послышался щелчок, и что‑то поменялось. Я не совсем понимала, что делает медсестра, но вдруг как будто в горле что‑то сдулось. Я описала бы это как освобождение. Но движение трубки вверх по горлу… Скользкая, она поднималась вверх, и было ощущение, что вместе с ней поднимаются все внутренности. Глаза невероятно сильно слезились. И вот в один момент всё закончилось: трубка выскользнула наружу, и поток холодного воздуха обдал горло. Всё равно что вынырнуть из‑под глубокой толщи воды. Горло сильно саднило, но свист собственного дыхания не мог не радовать, несмотря на желание выплюнуть с кашлем собственные лёгкие.

Я слышала себя впервые после пробуждения. Хрип и сипение вместо равномерных щелчков и писка моего железного друга, который помогал мне справляться до этого. Из глаз крупными каплями катились слёзы, и я сама не могла понять, что было причиной. Первый сиплый вдох, который я сделала сама. И это было больно.

Константин Дмитриевич стоял молча за моей спиной, положив на неё руку. Когда он сидел напротив, мне подумалось, что ладони у него должны быть холодными. Но сейчас я ощущала контраст между моими представлениями и действительностью. Касание было совсем лёгким, несмотря на силу, таившуюся в нём, и горячим. Кончики пальцев, заусенцы которых цеплялись за мою больничную сорочку, излучали ощутимый жар. Лёгкие похлопывания по спине болезненно отдавались в голове, которая от кашля превратилась в звенящий колокол.

— Ну вот, принцесса. Спокойно… Дышим, дышим, не ленимся.

То, каким тоном врач разговаривал со мной, заставляло почувствовать себя беспомощным загнанным животным. Кто я? Антилопа со сломанной ногой? Блохастый котёнок на промокшей помойке? Ёжик, которого напоили молоком, и теперь у него расстройство желудка? От последнего сравнения, которое всплыло в голове, вместе с кашлем стал пробиваться смех. Странно, наверное. Вся скукоженная от боли в теле. Задыхающаяся. Смеющаяся.

Когда кашель поутих, разодранное горло перестало напоминать наждачную бумагу, а лёгкие перестало сковывать стягивающим спазмом, я решила, что вполне могу представиться своему доктору. Быть принцессой в заботливых горячих руках приятно, но никто не отменял соблюдения субординации.

— Я Есения. — Собственный голос выдавал немыслимые кульбиты со срывом на второй букве «Е». Самой себе я больше напоминала нервную шипящую змею, чем человека, очнувшегося после долгого сна.

— Я знаю, принцесса, — ответил Константин Дмитриевич. В ушах уже стояли оливы стетоскопа. Мой заботливый врач готовился проводить первичный осмотр.

— Нет. Я Есения.

Доктор замер на мгновение. Повернув голову в мою сторону, он внимательно посмотрел мне в глаза. Что‑то, что промелькнуло в них, заставило меня пожалеть о холодности и ультимативности моего ответа. Это было сожаление?

В следующий момент он задорно приподнял правый уголок рта. Густая тёмная бровь тоже взметнулась вверх. Он надел маску, которую забыл до этого. В серых глазах заплясали бесовские искорки.

— У‑у‑у… Кусачая и с характером? Это хорошо. Такие, как ты, быстро идут на поправку. Сработаемся.

Он снова отвернулся. Но я заметила, как он тихо вздохнул, явно пытаясь скрыть эту свою реакцию. Сколько таких строптивых, как я, у него в отделении! Все пациенты требуют к себе особого внимания и уважения. Но часто мы забываем о том, какое напряжение испытывают доктора. Нет, я не испытывала какого‑либо сожаления о своей холодности. Просто сухо подмечала детали.

Доктор неспешно проводил осмотр, попутно записывая что‑то в свой толстый ежедневник. Я же силилась понять, как я оказалась на больничной койке. Последние воспоминания, которые всплывали в голове, — это шум живой музыки в каком‑то волшебном ресторанчике. Картинки всплывали неравномерно, отрывочно. Лица людей размывало золотым свечением, гул приглушённых голосов людей вокруг успокаивал, а громкий заливистый смех девушки, которая, видимо, сидела недалеко от меня, заставил улыбнуться. Кто‑то счастлив в этот вечер, как и я.

Всё в интерьере этого места было пропитано роскошью. Отполированная ручка двери, которую передо мной открыл мужчина. Шлейф аромата дорогих духов в гардеробе перемешивался с запахом деревянных плечиков, на которые вешали дорогие шубки посетительниц и кашемировые пальто посетителей. Зал полон. Люди сидят за столиками, неторопливо прислоняя к губам пузатые блестящие бокалы. На столах стоят свечи, пламя которых застенчиво подрагивает от любого движения. В отражении огромных зеркал, которые искусно вплетены в интерьер, я вижу себя.

Из зеркала на меня смотрела стройная девушка среднего роста. Светлые волосы, собранные в нежную причёску, выбивались подкрученными локонами и обрамляли лицо, бледность которого было видно даже в тёплом свете свечей. Тонкие бретели шёлкового красного платья резко контрастировали на фоне нежного абриса плеч. Со стороны может показаться, что я нахожусь в своей тарелке, ведь я держусь спокойно и уверенно. Умение держать себя в обществе передалось мне с молоком матери. Но внутреннее состояние, душевное, всё противилось острой шпильке туфель, которые неимоверно жали в левой ноге. Я улыбалась своему отражению.

Следующая вспышка сознания. Напротив меня сидит мужчина в немного смятой рубашке. Совершенно точно я помню, как сильно меня раздражает её небесно‑синий цвет, потому что он не сочетается ни с интерьером заведения, ни с атмосферой, ни с моим прекрасным платьем, которое я купила вчера. Раздражает меня именно рубашка, а не её обладатель. Тот, кто вложил мою руку в свою холодную ладонь, наоборот, вызывает во мне нежную бурю сладкого вожделения.

Я пытаюсь разглядеть в тумане воспоминаний черты его лица. Но вижу только голубые глаза. Ласковые голубые глаза, которые светятся искорками льда. Цвет настолько неестественный, что кажется, как будто мой собеседник в линзах. Но я точно знаю, что нет. И всё в этом человеке заставляет меня трепетать бабочкой, реагируя каждой клеткой своего тела на его прикосновение.

— Есения, будьте добры, вернитесь в реальность. Судя по тому, как бойко вы открестились от статуса принцессы, сознание ваше в порядке. Давайте закончим первичную диагностику важных показателей, чтобы понять, с чем нам придётся работать в ближайшее время.

— Хорошо, — просипела я, отводя взгляд, — только есть сомнения в ясности моего сознания. Есть ощущение, что я чего‑то не помню.

— Что конкретно вызывает такое ощущение? — Бровь Константина Дмитриевича снова взлетела вверх.

— Не могу вспомнить лица. Помню вечер, что сижу с мужчиной за столиком. А что за мужчина и как выглядит… никак разглядеть не могу.

— Это ретроградная амнезия, дорогой мой пациент. Ваш мозг сейчас отсекает часть прошлого, которая была до получения травмы головы. Интересна эта «штука» тем, что обычно страдают только свежие воспоминания. Детство и юность она не затрагивает. Эффект временный. В среднем восстановление занимает от нескольких недель до нескольких месяцев. Не думаю, что в вашем случае проблема будет вас мучить долго. А вот ножки… Про шпильки, в которых вас привезли, придётся забыть на пару лет. Но то красное платье можно и под кроссовки.

Константин Дмитриевич отвернулся, а я медленно осмысляла информацию, которую он мне только что предоставил. Не то чтобы я сильно любила каблуки, но расставание с ними почему‑то сильно ударило по моему самолюбию.

— Это грустно слышать. Я люблю каблуки…

В этот момент у меня появилось ощущение, что на мои плечи свалилась грусть вселенского масштаба. В глазах и носу неприятно закололо. Скользкая пелена солёных слёз застилала глаза. Очень хотелось разрыдаться, забравшись на руки к кому‑то, кто мог бы просто пожалеть. Но рыдать нельзя. Дышать тяжело, горло всё ещё болит. Всё, что остаётся, — просто держать себя в руках и надеяться, что этот замечательный аттракцион в гигантской машине по переработке пациентов закончится как можно быстрее. И, может быть, хоть кто‑то будет рядом, чтобы было не так страшно.