Право на непредусмотренный сюжет

О книге Хесуса Уэрты де Сото «Теория динамической эффективности»

Представим редактора, которому приносят ещё не написанный роман. Редактор опытен, добросовестен и вовсе не лишён вкуса. Он хочет знать объём, аудиторию, предполагаемые продажи. Ему нужны внятная история, убедительный герой и основания полагать, что затея стоит затраченных сил.

Автор отвечает, как умеет. Объём приблизительный. Герой пока ведёт себя странно. Главная мысль, кажется, обнаружится по ходу работы.

Редактор вздыхает. С его точки зрения, перед ним недостаточно подготовленный проект.

Возможно, он прав. Большинство ненаписанных романов вполне заслуженно остаются ненаписанными. Но среди них может оказаться тот, после которого изменятся и читательские ожидания, и представления самого редактора о том, какой должна быть хорошая книга. Беда в том, что заранее отличить его от остальных почти невозможно. Чтобы узнать, придётся позволить кому-то написать.

Пример этот не из Уэрты де Сото. Однако именно с него мне хочется начать разговор о книге, название которой вряд ли обещает литературному человеку увлекательное чтение.

«Теория динамической эффективности» звучит так, будто сейчас предстоит долго вычислять производительность оборудования. Между тем в центре рассуждений автора находится способность человека создавать то, чего ещё нет, — в том числе знание, необходимое для дальнейшего действия.

Для писателя это обстоятельство почти осязаемо. Бывают вещи, которые невозможно понять, пока не попробуешь их написать. Первая фраза меняет вторую; случайная подробность перестраивает сцену; второстепенный персонаж вдруг оказывается необходимым. Замысел существует, но работа постоянно сообщает ему нечто новое. Иногда самое существенное.

Уэрта де Сото рассматривает подобную незавершённость знания в хозяйственной жизни. Человек действует, замечает прежде невидимую возможность, связывает чужую потребность с незамеченным ресурсом. Благодаря его попытке меняется сама ситуация, в которой будут действовать другие.

Поэтому недостаточно спросить, насколько разумно общество использует уже известные средства. Важно ещё понять, позволяет ли оно обнаруживать новые.

Эта мысль кажется простой, пока не начинаешь примерять её к привычным суждениям об эффективности. У нас есть склонность считать хорошим такое устройство, в котором всё учтено, каждому занятию найдено место, а лишние движения устранены. Получается мир, подобный окончательно отредактированной рукописи: повторы убраны, противоречия разрешены, случайных людей больше нет.

Только жизнь продолжает приносить новых людей.

Они чего-то хотят, ошибаются, меняют намерения, придумывают способы обойти затруднение. И самим своим существованием портят завершённость картины. Уэрта де Сото предлагает увидеть в этом движении источник развития. Его «динамическая эффективность» — способность создавать и открывать возможности, одновременно помогая людям согласовывать свои действия.

В такой перспективе незнание перестаёт быть досадным дефектом, который однажды устранят достаточно совершенные инструкции. Оно сопровождает человеческое существование постоянно. Существенная часть будущего возникает по мере того, как мы к нему приближаемся.

Здесь экономическая теория неожиданно встречается с опытом чтения.

У хорошего романиста мы ценим способность дать персонажам самостоятельную жизнь. Герой обнаруживает свойства, которые не укладываются в первоначальное определение: трус совершает смелый поступок, добрый человек оказывается жесток, благоразумный внезапно решается на безумие. Чем внимательнее писатель к человеку, тем труднее ему исчерпать его одной характеристикой.

Экономисту, разумеется, приходится решать другие задачи. Но Уэрта де Сото тоже сопротивляется образу человека, чьи цели и возможные действия уже перечислены. В его понимании человек способен изменить и способы достижения желаемого, и само представление о желаемом.

Это родство вопросов представляется мне важнее внешнего различия между экономическим трактатом и романом. Обе области сталкиваются с трудностью: как говорить о человеке, сохраняя за ним способность нас удивить?

Ответ де Сото связан с предпринимательством. Слово это здесь следует понимать шире привычного образа владельца предприятия. Речь идёт о способности обнаружить возможность и действовать, принимая на себя неопределённость. Такой человек замечает связь там, где остальные пока видят два не связанных между собой обстоятельства.

Мне близок издательский пример. Неизвестный автор и его будущий читатель могут годами существовать в одном городе, ничего не зная друг о друге. Чтобы они встретились, кому-то нужно поверить в рукопись, подготовить книгу, найти способ о ней рассказать. И даже после этого встреча не гарантирована. Между тем заранее доказать её необходимость с помощью сведений о прежних продажах нельзя: прежние продажи рассказывают преимущественно о встречах, которые уже состоялись.

Разумеется, коммерческий успех не измеряет литературного достоинства. Аналогия здесь имеет границы. Но она помогает почувствовать, почему создание нового нельзя целиком оценивать по тому, насколько хорошо оно отвечает вчерашним ожиданиям.

Самая тревожная сторона этой книги открывается, когда начинаешь думать о потерях.

У состоявшейся неудачи есть биография. Остались долги, испорченный материал, непроданный тираж. Можно назвать сумму, найти виновного, извлечь урок. У попытки, от которой отказались ещё до начала, почти ничего этого нет. Человек решил не связываться. Другой счёл замысел несвоевременным. Третий научился не замечать возможностей, поскольку слишком хорошо знал, сколько препятствий последует за первой же попыткой.

Внешне ничего не произошло.

Литература умеет рассказывать о несостоявшейся жизни: о способностях, которым не нашлось применения, о выборе, отложенном навсегда, о человеке, постепенно привыкшем к уменьшенной версии самого себя. Уэрта де Сото подводит к сходному вопросу со своей стороны. Как учитывать то, что общество потеряло, даже не успев приобрести?

Никакой достоверной описи всех несбывшихся возможностей у нас, конечно, нет. В этом и трудность. Но отсутствие описи ещё не означает отсутствия потерь.

Книга устроена как собрание работ, и её мысль движется через разные предметы: предпринимательство, банковское дело, общественные институты, этику, историю экономических идей. Это сказывается на ритме. Некоторые положения повторяются; отдельные главы предполагают подготовленного собеседника; от рассуждения общего характера автор может перейти к специальному спору. За лёгкостью популярного изложения сюда идти не стоит.

Зато постепенно обнаруживается интеллектуальный характер самого автора. Он настойчив, убеждён, любит доводить исходный принцип до далеко идущих выводов. Его интерес к испанским схоластам позволяет увидеть экономические вопросы в старом споре о справедливости, собственности и пределах власти. Деньги здесь вновь оказываются частью человеческих отношений, в которых приходится спрашивать не только «сколько?», но и «по какому праву?».

Особенно существенно, что свобода действия у де Сото требует нравственных и правовых оснований. Исполнение обещаний, уважение к чужой жизни и собственности, возможность доверять договору создают условия для сотрудничества. Предприимчивость, основанная на обмане и присвоении чужого, разрушает эти условия.

Для литературного человека в этом есть понятная связь между свободой и формой. Язык предшествует отдельному писателю; он полон правил, различий, памяти прежнего употребления. Именно благодаря этому мы способны сказать на нём что-то ещё не сказанное. Общий язык не сочиняет за нас, но без него нам было бы не к кому обратиться.

Однако у настойчивости де Сото есть и оборотная сторона. Защищая непредсказуемость человеческого творчества, он порой с чрезмерной определённостью судит о единственно правильном устройстве его условий. Особенно это заметно там, где экономический аргумент становится всеобъемлющим нравственным выводом.

Здесь хочется замедлить чтение. Между утверждением, что свобода способствует открытиям, и утверждением, что определённая система отношений исчерпывающе разрешает вопрос о справедливости, остаётся расстояние. Его нельзя пройти одним усилием убеждённости.

Так же осторожно я отнёсся бы к широким приговорам математическим моделям. Модель может обеднять предмет и всё же помогать ответить на ограниченный вопрос. Опасность начинается там, где её пределы забывают. Карта не обязана содержать шум листвы, чтобы по ней можно было найти дорогу; но жить предстоит всё-таки в местности, а не на карте.

Эти возражения для меня не повод отложить книгу. Напротив, они позволяют разговаривать с автором всерьёз. Сильный собеседник интересен ещё и тем, что заставляет точнее определить место собственного несогласия.

Читателю художественной литературы «Теория динамической эффективности» может дать непривычный способ думать о знакомом: о замысле и исполнении, о свободе и ответственности, о знании, которое приходит слишком поздно для предварительного согласования.

После неё особенно остро чувствуешь двусмысленность требования: прежде чем начать, докажите, что результат будет нужен.

В некоторых делах это разумная осторожность. В других — условие, при котором результат никогда не появится.

Наверное, всякий, кто писал, узнает эту минуту. План уже составлен, сомнения никуда не исчезли, никто не обещал, что получится. На столе лежит первая страница.

Следующую ещё предстоит написать.