Чужая жизнь в хорошем замысле. О книге Томаса Соуэлла «Заблуждения о социальной справедливости»

О книге Томаса Соуэлла «Заблуждения о социальной справедливости»

У плохого романа бывает одно безошибочно узнаваемое свойство: автор заранее знает о своих героях всё. Кто прав, кто виноват, кому надлежит страдать и чьё благополучие послужит доказательством главной мысли. Персонажам остаётся исправно произносить реплики и вовремя появляться там, где их присутствия требует замысел.

Такой роман может быть написан с самыми благородными намерениями. Иногда именно намерения делают его особенно безжизненным. Автор так занят истиной, которую собирается сообщить, что ему некогда услышать людей, которым он поручил её изображать.

При чтении Томаса Соуэлла я несколько раз возвращался к этому ощущению. Хотя «Заблуждения о социальной справедливости» — книга об экономике, общественных решениях и способах их оправдания, один из её главных вопросов хорошо знаком читателю литературы: сколько самостоятельности мы готовы оставить человеку, если уже определили его место в своей картине мира?

У Соуэлла есть выразительный образ, заимствованный у Адама Смита: общество как шахматная доска в воображении человека, уверенного, что он способен его правильно устроить. Замысел может быть красив. Расстановка — логична. Только фигуры обладают собственными желаниями и перемещаются сами.

С этой неприятности начинается история почти любого человеческого предприятия. Люди не вполне понимают друг друга, по-разному оценивают выгоду и опасность, помнят разное прошлое. Они способны согласиться с целью и отвергнуть предложенный путь. Могут нуждаться в помощи и одновременно не желать той помощи, которую им приготовили.

Человеку, любящему порядок, всё это причиняет беспокойство. Человеку, убеждённому в нравственном совершенстве своего проекта, — порой уже негодование.

Соуэлла интересует момент, когда такое негодование начинает подменять исследование.

Почему не получился желаемый результат? Не учли обстоятельства? Неверно поняли причины? Создали стимулы, которые заставили людей действовать иначе? Или виновата действительность, недостаточно отзывчивая к хорошему намерению?

Последний ответ редко произносят именно так. Для него находятся более почтенные формулировки. Но смысл сохраняется: замысел остаётся непогрешимым, даже когда людям от него становится хуже.

Для русской литературы это знакомая коллизия. В «Записках из подполья» Достоевского человек сопротивляется возможности окончательно исчислить его желания и вывести правильное поведение из правильно понятой выгоды. Сопротивляется болезненно, иногда разрушительно, с явным ущербом для самого себя. Достоевский слишком внимателен к своему герою, чтобы превратить его в симпатичный символ свободы.

Соуэлл пишет в другой традиции и решает другие задачи. Но его образ самостоятельно движущихся фигур заставляет вспомнить ту же трудность: живой человек способен испортить систему уже тем, что не пожелает полностью ей соответствовать. Это читательское сопоставление, а не указание на литературное влияние. Оно помогает увидеть за экономическим спором более старый вопрос о пределах знания и власти над другим.

К этому вопросу автор подходит через неравенство.

Слово знакомое, но в его привычности скрывается множество различий. Неравны доходы, имущество, образование, возраст, здоровье, семейные обстоятельства, доступ к определённой профессии. Различаются правила, по которым оценивают людей, и условия, в которых они получили возможность развить свои способности. Всё это связано между собой, однако не является одним и тем же.

Соуэлл требует разбирать эти связи. Он прямо признаёт дискриминацию одной из возможных причин неравенства. Его возражение возникает там, где причину считают установленной уже потому, что обнаружили различие результатов.

В таком переходе есть соблазн, знакомый всякому рассказчику. Перед нами сложная история, в которой действуют многие обстоятельства. Найдя виновника, мы получаем сюжет. Появляются направленность, нравственное напряжение, обещание развязки. Остаётся устранить источник зла — и история должна прийти к справедливому завершению.

Иногда виновник действительно существует, а устранение препятствия необходимо. Но выразительность сюжета сама по себе ничего не доказывает.

Пожалуй, это одно из самых полезных напоминаний книги для литературного человека. Мы привыкли высоко ценить способность связать события в осмысленное целое. Однако связность повествования способна убедить раньше, чем мы успеем проверить его основания. Убедительно рассказанную историю хочется принять ещё и потому, что она избавляет нас от тягостной неопределённости.

Соуэлл нарушает это удобство: спрашивает о возрасте людей, составе семей, приобретённых навыках, исторических обстоятельствах. Напоминает, что название доходной группы может оставаться прежним, хотя люди внутри неё меняются. Что годовой заработок и накопленное состояние описывают разные стороны жизни. Что статистическое сходство ещё не означает сходства судеб.

В удачных местах книги за обобщающим существительным снова проступают люди.

Особенно существенно это в главе о знании. Автор различает интеллектуальные достижения и понимание конкретной ситуации. Человек может обладать блестящим образованием, но не знать, почему другой остаётся на непривлекательной работе или держится за место, из которого ему давно советуют уехать. Может не понимать цены разрыва привычных связей, особенностей чужого ремесла, обязанностей, которые невозможно безболезненно передать кому-то ещё.

Такое знание редко производит впечатление. Оно не всегда умеет себя объяснить и часто выглядит как набор мелочей. Но именно из этих мелочей состоит жизнь, которую собираются улучшить.

Читая подобные страницы, вспоминаешь одно из достоинств хорошей прозы: она возвращает обстоятельствам их вес. Поступок, казавшийся бессмысленным в пересказе, становится понятнее, когда узнаёшь, чего человек боялся, на что надеялся и какой опыт скрывается за его молчанием.

Соуэлл подходит к чужой самостоятельности через ограниченность нашего знания. Мы не знаем достаточно, чтобы с лёгкостью присваивать себе право решать. Особенно опасно, если распорядитель чужой жизни почти ничем не рискует при собственной ошибке.

Здесь книга становится разговором об ответственности. Нравственное удовлетворение от принятого решения и его действительную цену могут получать разные люди.

Однако Соуэлла стоит читать внимательно и тогда, когда он кажется совершенно убедительным.

Он талантливый полемист, умеющий быстро придать материалу ясную форму. Вопрос, пример, сопоставление, короткий вывод — и читатель уже чувствует, что увидел нелепость, которую прежде почему-то не замечал. Возникает удовольствие освобождения от чужой риторики.

Это настоящее достоинство публициста. Оно же требует читательской осторожности.

Слишком легко, отвергнув один готовый сюжет, поселиться в другом. Теперь уже все преобразователи окажутся самодовольными, любые попытки помощи — подозрительными, а существующее положение вещей получит оправдание одной лишь сложностью своего происхождения.

Самые сильные аргументы Соуэлла не дают оснований для такой лёгкости. Если у неравенства несколько причин, конкретная несправедливость от этого не перестаёт существовать. Если невозможно устранить все различия человеческих судеб, остаётся вопрос о тех препятствиях, которые устранить возможно. Ограниченность знания должна делать решение осторожнее, но сама по себе ещё не предписывает бездействия.

Именно здесь мне хочется спорить с автором: он порой слишком быстро переходит от критики всеобъемлющего замысла к широкому недоверию к попыткам исправления вообще.

Не всегда удовлетворяет и обобщённый портрет противника. Под словами «сторонники социальной справедливости» могут оказаться люди с разными представлениями о равенстве, правах и допустимых средствах. Защитник одинаковых правил для всех и сторонник заранее заданных групповых результатов — разные собеседники. Сильному спору полезно сохранять между ними расстояние.

Но эти возражения делают чтение содержательнее. Книга, посвящённая чужим заблуждениям, особенно нуждается в читателе, который не освободит от проверки её собственные выводы.

По форме «Заблуждения о социальной справедливости» — компактная, настойчивая публицистика. Автор движется от примера к примеру, возвращается к своим основным вопросам, испытывает привычные слова на точность. Иногда нажим утомляет. Иногда хочется, чтобы он задержался на возражении дольше, чем на очередном подтверждении. Зато позиция высказана ясно, и с ней можно спорить по существу.

Для меня в этой книге важнее всего требование сохранить различие между сочувствием и уверенностью в собственном праве распоряжаться. Сочувствие ещё способно слушать. Уверенность слишком часто считает, что уже услышала достаточно.

В пятой главе Соуэлл обращается к мысли литературного критика Лайонела Триллинга об опасностях, заключённых в великодушных желаниях. Это хороший ключ к книге. Великодушие не избавляет от необходимости понимать, что именно мы делаем с другим человеком. Иногда оно даже затрудняет такое понимание: признать ошибку больнее, если с замыслом связано наше представление о собственной доброте.

Поэтому мне кажется важным читать Соуэлла без охоты немедленно распределить окружающих на заблуждающихся и прозревших. Гораздо труднее заметить минуту, когда собственное объяснение стало дороже человека, которого оно должно было объяснить.

В хорошем романе герой иногда произносит реплику, после которой автору приходится пересматривать весь замысел.

В жизни такую реплику тоже нужно суметь услышать.