Корчма, бродяга и подонки

Корчма пряталась впереди, за кривыми вязами, запах очага и еды заставлял ноги идти быстрее, несмотря на усталость. Почему корчма, а не деревушка в пяток подслеповатых хижин или вообще бобыль, живущий на отшибе?

Деревушка встретилась утром и к полудню вряд ли появилась следующая, места дикие, народ не очень любит жить поодаль друг от друга, не говоря об одиночке, что вряд ли отобьётся от любой напасти. Их-то, напастей, в последнее время хватало. А вот корчма, на перекрёстке так себе дорог, а не трактов, самое оно, корчма, а не постоялый двор, на ночь на болотах купцы с коробейниками задерживаться не любят, больно уж слава плохая. 

И бродяга угадал.

Корчма пряталась за кустами, к ней вела утоптанная тропа, да ещё и мотался на ветру радостно скалящий щербатый рот дуролом в шляпе, намалёванный на жестяном щите. Художника явно кормили не только плохенькими харчами, но и откровенно шельмовскими обещаниями, из-за чего вывеска смотрелась странновато-пугающе. Улыбающийся резной выпивоха глядел лихо да придурковато, а когда вертелся на ветру, хрустя ржавым кольцом, так ещё и норовил совершенно злодейски подмигнуть. Даже опытному страннику Ротту, чего только не видавшему, вдруг стало не по себе от явственного дурного взгляда жестянки. Видно, маляр был не только умён, но и поистине талантлив, согласившись на так себе работёнку из-за совершенно невыносимых сложностей. 

Да и ладно.

Корчма соответствовала – низкая, кривая набок, с очень давно перестеленной камышовой крышей. Несмотря на осень, так и стучавшую в двери, подавали под навесом. Горько пахло кострищем с заднего двора, густо несло курами из завалившегося птичника-сарая, еда касалась обоняния позже прочего. Почти сразу стало ясно - следовало уйти, не показываясь из-за поворота, но больно манили похлёбка, свежий хлеб и, надо полагать, ячменная каша с салом, чесноком и тыквой. Ротт, не евший два дня, удержаться не смог.

За то и поплатился.

Юнцы, свора из пяти голов с парой слуг, хлебали густое свежее пиво и хрустели пиявками, запечёнными в печи. Мальчики-дворянчики с друзьями-купчишками уже изволив употребить несколько каплунов, копчёные свиные рёбрышки и густо перчёную капусту, лакомились. Пиявки, наверняка снятые с гусиных грудок, знай себе хрустели и лопались на молодых зубах.

- О, гляньте, - фыркнул, поперхнувшись пивом, явный заводила, - а, чтоб тебя, я из-за этого выродка подавился да пиво разлил. Непорядок… Да, Лори?

Ротт, покосившись на двух простых, в двуцветных накидках поверх курток, мазнул взглядом по Лори, сивому патлатому громиле с глубокими оспинами, в такой же, только хорошего сукна, накидке с баронским щитом. 

- Непорядочно шастать по нашей земле в таких обносках, - Лори улыбался нижней частью лица, глаза не двигались, змеино-ледяные. – Ну, да ладно, здесь и зарабатывать тоже нужно. Эй, девка, человек пришёл поесть. И, кто знает, может даже выпить. Выпьешь пивка, голь перекатная? Так-то оно здесь моча мочой, но глотку промочить можно. 

Ротт, вежливо и пристойно, кивнул, садясь на лавку. Прислонил посох к столбу-подпорке, втянул запахи ёдова с кухни. Девка-подавальщица, затюканная, но ещё красивая, старалась не смотреть в сторону скалозубов, ждуще-жаждущих злой потехи. Ротт, желавший каши, старался сдерживаться.

- Кашей пахнет.

- Горячая совсем, - кивнула девка, смотря вниз, на грязные, в цыпках, ноги, - но принесу. Хлебов, похлёбки? Колбасы?

- Свежая или в дорогу?

Заводила, чернявый хорёк с редко растущей бородкой, показушно фыркнул пивом, заливаясь дурным смехом:

- Свежая, ишь ты, или в дорогу, слышали, слышали?!

Парни-конюхи, сидевшие поодаль, да тройка подпевал, купеческих, ремесленных или мельничьих кровей, знай хохотали, хотя смешного казалось не найти. Ротт не удивлялся, все такие удальцы одинаковы – найти жертву, влезть в драку, теша удаль и не связываясь с кем серьёзным. Ротта за серьёзного никто не примет, бродяг ухари не опасаются, хотя и без повода пока не бьют. Значит – будут пытаться тот найти, и чем плоха колбаса? При желании отыскать причину можно во всём, хоть в не случившейся гримасе, хоть в жёлтой масти лошади. 

- А? – вдруг спросила подавальщица. – Чево с колбасой-то?

- Дык, энто, - хмыкнул Ротт, подыгрывая, - колбаса, тово-самово, со сковороды иль с чулану?

- С кладовки, - бесхитростно заулыбалась та, - крепкая, зубы сломаешь.

- Зубы, слышь чего, сломаешь! – хохотнул чернявый. – Было б чего ломать, верно, парни?!

Ротт хмыкнул, совершенно с ними не соглашаясь. Цепляться к ерунде, надеясь, что захочется потешить гордость, глупо. Да и зубов у него пока в достатке, даже для дорожной колбасы. 

- Кашу, похлёбку и колбасу, - Ротт подумал, - три колбасы. 

- А-а-а, - покумекала девка, некрасиво закатив глаза и явно считая, - три… два шиллинга. 

- Спроси хозяина, - Ротт опустил руку в кошель и показал ей ладонь, - сгодится ли янтарь?

Девка, уставившись на неровные рыже-солнечно-медовые окатыши, кивнула и пропала. Прозрачно-яркая застывшая смола, после павшего Янтарного Берега, встречалась реже да реже. 

- Это мой янтарь, - сказал Ротт в пустоту, не глядя на юных нахальных оглоедов, - как он попал ко мне – неважно. Он мой, не стоит хлопать глазами и искать повод сделать его своим. 

И глянул на оглоедов, пройдясь по каждому. Ротт не любил драк, трезво оценивал молодость с количеством голов, но терпеть временами не хотелось. Говорят, сто лет после Ярости царили нравы с уважением, да только с тех времён прошло ещё пару раз по столько же, куда-то всё испарилось. Короли выродились в корольков, вольные города волю трактовали как желалось магистратам, а такие вот подрастающие барончики, почкующиеся ровно комарьё летом, желали творить чего душе пожелается. 

Душе, как правило, желалось мерзости, грязи и страданий. Чужих, само собой. 

Драки Ротт не жаловал, старался избегать, отвечал злом лишь загнанный в угол, точь-в-точь бродячий пёс, за старостью выпнутый со сторожей, почти стёрший зубы, но не забывший и не потерявший ни ухваток, ни ярости, ни остатков силы. Временами хватало такого взгляда, обещающего вспоротые глотки с выпущенными кишками, временами - нет. Сейчас, глядя последним в спокойно-бесовские ледышки Лори, Ротту больше верилось во второе. 

Хорошо, хоть кроме главнюка остальные особо лезть в свару не желали. Ротт чуял их страх, такие всегда боятся начать, опасаясь за целостность шкуры. Жаль, вожак не пуганый, или не напарывался на рожон в мясо, или напоролся, да выжил, победив врага. Но первым Лори в драку не сунется, цену себе знает, потому…

Ротт поспорил бы о прислуге, не о великовозрастных сынишках-прихлебателях, эти за-ради выделиться на многое готовы, но зубы им всё же дороги. А куда деваться конюхам, или кто там эти двое? То-то же, что некуда. 

Девка стукнула большой плошкой, парящей похлёбкой, тут же поставила кашу и выложила три чёрных колбасы в половину локтя каждая. И поставила пива, явно довеском. Ложку вытерла передником, достав ту как из воздуха. 

- Эти отдай хозяину, - Ротт сгрёб колбасу в мешок, положил в передник два больших плоских куска, и, подумав, добавил большую круглую бусину, - а это тебе, за заботу, спасибо. 

Лори, хмыкнув, кивнул своим обломам, тут же шагнувшим к подавальщице. Та ойкнула и, не подумав нырнуть в корчму, спряталась за Роттом. 

Зараза.