Почему мы не понимаем «Войну и мир»

Почему мы не понимаем «Войну и мир», «Преступление и наказание» и другие книги, которые проходили в школе

В пятницу меня потянуло на Байрона. Ну, как на Байрона. На его любовные похождения. За всеми его романами, скандалами и историями вдруг подумал: а когда он вообще успевал писать? У человека была бурная личная жизнь, причём некоторые истории до сих пор вызывают споры у биографов. И вот начинаешь читать об одном, потом о другом, а дальше выясняется, что Байрон был не просто поэтом с интересной биографией, а человеком, который оказал огромное влияние на только на всю европейскую литературу, но и на Российскую.

И тут я задумался. Мы ведь в школе проходили Байрона и даже что-то читали. Но много ли мы знали о том, кем он был, с кем общался, кого читал и почему его произведения оказались настолько важны для других писателей? Вроде бы имя знакомое, а за ним целый мир, о существовании которого я даже не подозревал.

Вот с этого, собственно, и начинается моя претензия к тому, как мы изучаем литературу в школе. Мы берём произведение, вынимаем его из эпохи, объясняем сюжет, разбираем героев и двигаемся дальше. Попали в контекст эпохи или нет остается за кадром. Оказывается важна и история, и обстоятельства, и уклад жизни людей, и даже то для кого писались книги. А потом удивляемся, почему школьникам скучно читать классику и почему многие из них воспринимают её как какое-то обязательное наказание.

Байрон, Пушкин и литература, которая не помещается в границы одной страны

Начал я с Байрона и довольно быстро пришёл к Пушкину. Был удивлён и пересмотрел свои знания под другим углом.

Байрон был одним из главных представителей английского романтизма. Байрон стал одним из самых влиятельных поэтов своего времени. Его герои часто не могли найти общий язык с обществом, чувствовали себя чужими среди окружающих и пытались жить по собственным правилам. Такие герои понравились многим европейским писателям, в том числе и Пушкину. Под влиянием Байрона Пушкин написал «Бахчисарайский фонтан», «Кавказский пленник» и другие произведения. Но он не просто копировал английского поэта, а постепенно выработал собственный стиль.

А теперь давайте на секунду остановимся. Почему мы вообще изучаем Пушкина отдельно от Байрона? Разумеется, невозможно на каждом уроке подробно разбирать всю европейскую литературу. Но ведь достаточно хотя бы показать, что Пушкин существовал не в каком-то исключительно русском литературном пространстве. Он читал, сравнивал, спорил с традициями, которые существовали задолго до него.

И тут вспоминается ещё одна вещь. Байрон был не только поэтом, но и настоящей знаменитостью своего времени. Его любовные истории, скандальный брак (и не один), отъезд из Англии (долги, общественное осуждение, скандалы и при этом дамы и леди жаждали быть в егоокружении), участие в греческой борьбе за независимость — всё это влияло на восприятие его творчества. Он превратился в своего рода живую легенду. Для русских романтиков он был не просто автором знаменитых произведений, а человеком, который воплощал идеи свободы, протеста и независимости.  

Конечно, было бы неправильно объяснять Пушкина только через Байрона. Это всё равно что объяснять одного писателя исключительно другим. Но если убрать Байрона из разговора о европейском романтизме, то мы потеряем важную часть истории. А если убрать европейский романтизм из разговора о Пушкине, то некоторые особенности его раннего творчества останутся для нас просто набором литературных приёмов. И оказывается европейский романтизм он тоже разный: английский, немецкий, французский - и тут можно писать целые научные диссератиции.

И вот что меня удивляет: ведь достаточно немного расширить контекст, чтобы знакомые вещи начали выглядеть совершенно иначе.

Французские слова в «Войне и мире»: зачем Толстой всё это написал?

Пожалуй, самый известный пример — «Война и мир». Не просто слова, а страницы текста на французском. Куча сносок и перевода. Вместо того чтобы вникать в происходящее приходится всё время отвлекаться на переводы. И невольно думаешь: зачем Толстой всё это сделал? Неужели нельзя было обойтись без французского?  

Но стоит немного разобраться в истории, как выясняется, что всё не так просто. В XVIII и начале XIX века французский язык был важнейшим языком европейской аристократии, дипломатии и культурного общения. Русское дворянство активно усваивало французские культурные образцы, а для части образованного общества французский был привычным языком повседневного общения.  

И тут я бы задал другой вопрос: а мы вообще понимаем, кто такие люди, которых Толстой выводит на страницы романа? Не в смысле, как зовут князя Андрея или кто приходится Наташе Ростовой, а в смысле того, как они жили, что читали, на каком языке думали и какие представления о мире считали естественными.

И возможно ли понять «Войну и мир», если не понимать контекста и культурную среду  главных героев?  

И дело не только во французском. В «Войне и мире» много исторических отсылок и размышлений о войне. Толстой спорит с тем, как принято объяснять историю, и задаётся вопросом: кто на самом деле ею управляет — великие полководцы или сама жизнь? Поэтому роман не только о дворянских семьях и войне 1812 года, но и о том, почему история складывается именно так.

Но если мы воспринимаем «Войну и мир» исключительно как историю Пьера Безухова, Наташи Ростовой и князя Андрея, то значительная часть замысла остаётся за кадром.

В школе часто разбирают сюжет, героев, пишут сочинения, но не всегда объясняют, какое отношение всё это имеет к нашей жизни. В «Войне и мире» дело не только в том, что в кнмиге много французского. ведь Толстой писал не только о войне 1812 года. Его волновало, кто на самом деле влияет на ход истории, почему люди идут за лидерами и как общество ведёт себя во время войны. Но если не поговорить о том, что всё это значит для нас сегодня, роман так и останется для школьника огромной книгой про давно минувшие времена. Если обсуждать только события 1812 года, не связывая их с сегодняшним днём, неудивительно, что школьники не понимают, зачем им читать такой огромный роман.

Толстой читал европейских писателей. И это важно

Продолжая разбираться в этой теме, я наткнулся на ещё одну интересную связь — между Толстым и Стендалем.

Мы привыкли воспринимать Толстого как самостоятельного гения, который создал собственный художественный мир. И это справедливо. Но даже великие писатели не возникают из ниоткуда. Они читают других авторов, спорят с ними, что-то заимствуют, что-то отвергают, а иногда находят в чужой книге идею, которая помогает им иначе взглянуть на собственный замысел.

Стендаль написал «Пармскую обитель», в которой изображена битва при Ватерлоо, как и многое другое. Лев Толстой высоко ценил стиль Стендаля и его новаторский подход к описанию батальных сцен и признавал значение стендалевского изображения войны для собственного понимания батальных сцен. Исследователи также отмечают сходство между тем, как Стендаль изображает Фабрицио на войне, и тем, как Толстой показывает Пьера Безухова накануне Бородинского сражения.  

Вот вам и  ещё одна связь, которая позволяет по-новому посмотреть на «Войну и мир». Толстой не просто сел и решил написать роман о войне 1812 года. Он размышлял о том, как вообще изображать войну, как показать человека внутри исторического события, как передать хаос сражения и бессилие отдельных людей перед тем, что происходит вокруг них.

А ведь это совсем не то же самое, что выучить характеристику Пьера Безухова или написать сочинение о патриотизме.

И тут я вспомнил, что наши классики сами много читали европейских авторов. Того же Диккенса читали Толстой, Достоевский, Тургенев и Белинский. В России его полюбили довольно рано: уже в 1838 году его произведения начали появляться в переводах в русских журналах. Получается, русская литература всегда была связана с европейской, и наши писатели прекрасно об этом знали.

Мы привыкли изучать русскую литературу отдельно от зарубежной, хотя сами русские классики читали европейских писателей, вдохновлялись их произведениями  и существовали внутри общего литературного пространства. Они не просто писали книги, а участвовали в большом разговоре, который шёл между культурами.

Так почему же мы, изучая их, должны отделять русскую классику и вскользь проходить по зарубежной?

Тургенев и Флобер: когда писатели были не просто фамилиями в учебнике

Вот ещё один пример, который меня особенно заинтересовал. Иван Сергеевич Тургенев и Гюстав Флобер были друзьями. Их связывали многолетнее общение и переписка. Тургенев переводил произведения Флобера, в том числе «Иродиаду» и «Легенду о святом Юлиане Странноприимце», а также помогал знакомить французского писателя с русской литературной средой. Флобер, со своей стороны, интересовался русской литературой и участвовал в обсуждении переводов.  

И вот тут я бы немного отвлёкся. Представьте, что вы читаете книгу, а потом выясняете, что автор дружил с другим писателем, переводил его, обсуждал с ним литературу и следил за его работой. Знакомые фамилии вдруг превращаются в живых людей. У них были отношения, разногласия, общие интересы. И литература оказывается не чем-то застывшим, а частью обычной человеческой жизни.

Тургенев ведь не просто прочитал Флобера и поставил галочку в списке любимых авторов. Он занимался переводом его произведений, то есть буквально переносил чужую художественную речь в русский язык. Это сложная работа, которая требует не только понимания сюжета, но и чувства стиля, внимания к деталям, способности передать чужую интонацию. Сам Тургенев говорил о переводе как о своего рода испытании русского языка в соперничестве с французским.

Кто из вас задумывался о том, что переводчик — это тоже участник литературной истории? От них во многом зависело, как зарубежных писателей воспринимали в России и как русских авторов читали за границей. Но об этом мы вспоминаем не так часто.

Или вот ещё вопрос: можно ли по-настоящему понять Тургенева, если совершенно не представлять себе его европейское окружение? Можно прочитать «Отцов и детей» и понять, из-за чего Базаров спорит со старшим поколением. Но если знать, что Тургенев жил в Европе, общался с французскими писателями и следил за тем, что происходит в зарубежной литературе, его произведения открываются совсем с другой стороны. Становится понятнее, чем он жил и какое место занимал не только в русской, но и в европейской литературе.

Кстати, именно с «Отцами и детьми» возникает ещё одна проблема. Чтобы понять роман, нужно знать, что такое нигилизм, почему в России 1860-х годов возник конфликт поколений, какие идеи обсуждала молодёжь и почему старшее поколение воспринимало их с тревогой. Это не просто семейный спор между отцами и детьми. Роман связан с конкретной эпохой, с общественными переменами и интеллектуальными конфликтами своего времени.  

Если не объяснять всего этого, школьник может решить, что перед ним просто очередной роман, где молодые спорят со старшими. А ведь за этим спором стоит целая история идей.

«Преступление и наказание»: почему Раскольников не просто убийца

Теперь перейдём к Достоевскому. Мне кажется, это один из самых показательных примеров того, почему литературе необходим исторический и философский контекст.  На его примере хорошо видно, как много теряется, если читать книгу, не зная, какие за идеи стояли за ней.

Сюжет «Преступления и наказания» вроде бы понятен. Бедный студент Раскольников убивает старуху-процентщицу, пытаясь объяснить себе собственный поступок. Мучается и постепенно приходит к признанию своей вины. Всё достаточно ясно на уровне событий.

Но разве роман только об этом?

Чтобы понять что хотел показать Достоевский, нужно сперва разобраться в идеях, которые будоражили умы в России в 1860-е годы (на пороге отмены крепостного права). Что значит быть «необыкновенным человеком»? Может ли отдельная личность переступить через моральный закон ради великой цели? И кто вообще имеет право решать, кому позволено нарушать правила, а кому нет?

Исследователи прямо связывают теорию Раскольникова с интеллектуальной атмосферой 1860-х годов и спорами вокруг нигилизма и рационального объяснения человеческого поведения.  

И тут возникает довольно неприятный вопрос: а что именно мы объясняем школьнику, когда говорим, что Раскольников совершил преступление из-за своей теории? Мы объясняем содержание романа или действительно помогаем понять, почему эта теория вообще могла показаться человеку убедительной?

Если считать Раскольникова просто сумасшедшим студентом, который выдумал себе странную теорию, многое в романе останется непонятным. Без контекста событий того времени, без понимания происходящий вещей в обществе школьнику будет не понятен весь гений писателя. Я уже молчу об интерпретации на современное общество и современные события.

А теперь вспомним, что Достоевский читал Диккенса. Причём английский писатель был важен для русской литературы в целом, а не только для одного автора. Диккенс умел показывать бедность, унижение, социальную несправедливость и человеческое страдание через судьбы конкретных людей. Достоевский развивал собственные художественные решения, но его творчество вполне можно рассматривать в сравнении с английским романом и тем, как тот изображал человека в обществе.  

Это не значит, что «Преступление и наказание» — какая-то русская версия Диккенса. Разумеется, нет. Но если мы хотим понять, как развивался европейский роман XIX века, почему писатели стали так внимательно изучать внутренний мир человека, бедность, социальные противоречия и моральные конфликты, то без сравнительного взгляда нам не обойтись.

И вот что получается: чтобы понять одного русского писателя, полезно знать другого русского писателя, но иногда не менее важно знать английского, французского или немецкого автора. Потому что идеи не останавливаются на границах государств.

А что тогда делать с Данте, Шекспиром и остальными?

В школе мы, конечно, слышали о Данте и Шекспире, может быть даже читали. Но почему их произведения повлияли на литературу последующих веков? В чём их великость?

Данте, Шекспир, Байрон, Пушкин — все они повлияли на то, какой мы знаем литературу сегодня. Шекспир показал, насколько сложным может быть человек, Байрон стал одним из главных авторов романтизма, а Пушкин многое перенял у европейских писателей, но создал что-то своё. Тургенев общался с Флобером, они читали и переводили друг друга. Русские классики читали Диккенса. Всё это связано между собой. Нельзя по-настоящему понять литературу одной страны, если совсем не знать, что в это время происходило в литературе других.

И это не случайный набор фамилий. Это цепочка, в которой каждое звено связано с другими. Если мы убираем эти связи, то литература превращается в набор национальных полок: на одной русские авторы, на другой английские, на третьей французские. При этом сами писатели никогда не жили в таких аккуратно разделённых мирах, как это пытаются преподнести в школьной литературе.

Почему русскую литературу нельзя отрывать от мировой

Я не предлагаю отказаться от русской классики, заменить Толстого Флобером или вместо Достоевского читать Диккенса. Это было бы столь же странно, как и нынешнее разделение литературы на отдельные изолированные блоки.

Русская литература действительно стала одним из величайших явлений мировой культуры. Дети из школы часто приносят фразы учителей о возвышенности и превосходстве Русской литературы над остльной. Но русская литература стала значимой не потому, что развивалась в полной изоляции от других стран, не потому что она лучше или богаче на речевые обороты. Напротив, русские писатели читали европейских авторов, переводили их, спорили с ними, перенимали отдельные художественные приёмы и создавали на этой основе собственные произведения.

И вот здесь я бы вернулся к тому, с чего начал. К Байрону и его любовным похождениям. Так я пришёл от Байрона к Пушкину, от французского в «Войне и мире» к Тургеневу и Флоберу, от Достоевского к Диккенсу, а потом и к Данте с Шекспиром. Оказывается, стоит заинтересоваться одним писателем, и за ним тянется целая цепочка других.  

Изучая в школе русскую  мы очень часто забываем, что деление по национальным признакам  это всего лишь способ систематизации, а не реальная картина жизни. И порой мы порой так  сильно увлекаемся величием русской классики, что забываем о её связи с мировой литературой и начинаем воспринимать её отдельно от всего остального мира.

Пожалуй, школьникам нужны не списки дополнительны книг и не очередные вопросы для сочинения, а возможность понять, что за каждой знакомой фамилией стоит многогранная история. Что писатели читали друг друга, дружили, спорили, переводили, критиковали и влияли друг на друга. Что литература никогда не существовала в герметичных национальных коробках.

И тогда понимаешь, что классика не такая уж скучная и сложная, как может показаться на первый взгляд. Просто иногда нужно немного разобраться в эпохе и понять, о чём на самом деле писал автор.

И разделять русскую и мировую литературу так, словно они существовали независимо друг от друга, — значит лишать читателя значительной части этого разговора.