«Мушка-целик»

Помню, в девятом классе нас привезли на стрельбище где-то в Подмосковье. Солдаты, школьники, обросшие парни из ПТУ и техникумов столпились возле тира. Нам предстояло произвести девять выстрелов по мишени боевыми патронами. Все автоматы уже лежали на армейских матах, только были поставлены на предохранитель. Следовало переключить его в крайнее нижнее положение — на одиночные выстрелы, но я, видимо, недостаточно сильно надавил на него. По приказу «Огонь!» нажимаю на спусковой крючок. Внезапно автомат будто срывается с места, дуло приподнимается, и он начинает палить очередью. Военрук подбегает ко мне и резким движением опускает предохранитель вниз, но поздно: я израсходовал все патроны. Более удачной оказалась для меня аналогичная поездка во время учёбы в институте, когда нам пришлось стрелять не только из автомата Калашникова, но и из пистолета Макарова, однако особо выдающихся результатов я не показал. Что касается стрельбы в тире из духового ружья, в детстве я не мог самостоятельно, держа за приклад и ствол, перегнуть его, чтобы зарядить свинцовой пулькой, чем сердил хозяина тира, которому приходилось помогать. Поначалу я стрелял по простым мишеням, упёршись локтями в стол, но потом уверенно вёл огонь «от плеча» по всем целям.

Наш военрук, полковник в отставке и бывший фронтовик, преподавал у нас не только уроки гражданской обороны, но и автодело. Оба эти предмета мне не нравились. Копаться в машине было для меня неинтересно (впоследствии в Сирии мне пришлось выучить перевод всех основных деталей автомобиля). Часть этих занятий проходила на каком-то авторемонтном предприятии, которое располагалось на полпути между интернатом и железнодорожным мостом. Каждый раз нам приходилось долго отмывать руки от машинного масла.

Что касается гражданской обороны, мы не только сидели на уроках в противогазах, отрабатывали на местности команды «Вспышка слева (справа)», разбирали автоматы Калашникова и учились стрелять из них («мушка-целик», «мушка-целик»; у военрука был ещё один перл: «Враг хитёр и коварен» с подчёркнутым оканьем). Однажды он приставил меня к двум девчонкам из десятого «Б» (не сиротам) и сказал следующее:

— Вы должны пойти по этой дороге, свернуть вправо и в лесу где-нибудь спрятаться. Через некоторое время я пошлю поисковую группу в том же направлении. Пусть попробует вас найти.

Мы так и сделали — свернули с асфальтированной дороги в лес и спрятались в кустах, вокруг которых росли редкие деревья. Мы сидели там на корточках около получаса. Наконец появились участники поисковой группы, но двигались они не цепью с интервалом между ними до десяти метров, как положено по уставу, а вразброд. Они прошли слева и справа от куста и ничего не заметили. Тут мне сразу вспомнилась напряжённая сцена из фильма «А зори здесь тихие…», где старшина Васков и Галя Четвертак также прятались в кустах от немецких диверсантов. Немцы уже прошли мимо девушки, но она, не выдержав, выскочила с криком «Мама!» наружу и была убита автоматной очередью. В нашем случае следовало окликнуть ребят после того, как они прошли мимо, чтобы показать им, что их поиск не удался. А мы продолжали сидеть в кустах и только потом вернулись в интернат. В результате никто не поверил нам, что мы спрятались там, где были, а не слева от дороги, вопреки указанию военрука.

После защиты дипломной работы меня в коридоре института встретил полковник, который вёл у нас военный перевод, и спросил, не хочу ли я пойти в армию. Я ответил отрицательно, потому что считал себя сугубо штатским человеком. Тогда я ещё не знал, что спустя всего два с половиной года я попаду в армию, правда, на срочную службу, и что только через десять лет окончательно распрощаюсь с военной темой. Впрочем, я никогда не жалел об этом, считая, что это был необходимый период моей жизни.