Отзыв на роман «Тошнота» Сартра и нескромные 500 копеек от себя

Первый раз я прочитал этот роман ровно десять лет назад. Он и тогда произвел на меня сильное впечатление, но сейчас… Хотелось бы сказать — это не передать словами, но раз я написал пост — значит, все-таки передать. Попробую выразить хотя бы часть чувств, слегка приправленных анализом.

Для меня особенно важно, что переживания героя совпали с моими в нынешний период жизни, так что я читал медленно, вдумчиво, рассматривая с разных сторон цитаты и часами думая над каждой.

Для начала вот одна из красивейших обложек романа

«Тошнота» (фр. La Nausée) — первый роман французского философа и писателя Жан-Поля Сартра, опубликованный в 1938 году. 

С главным героем, Антуаном Рокантеном, мы знакомимся через дневник, где он подробно описывает свои будни. Герой пишет историко-биографический текст о маркизе де Рольбоне, общается с персонажем по прозвищу Самоучка и готовится к встрече с бывшей возлюбленной Анни. Сразу скажу — «Тошнота» — это роман-антиэкшн, тут не происходит практически ничего. С первой до последней строчки это описание экзистенциального состояния человека, увидевшего достаточно, чтобы его начало «тошнить». Что же это за тошнота такая?

На первый взгляд может показаться, что герой просто утомлен однообразием общественных ритуалов:

«Это они-то профессионалы опыта? Да они всю жизнь прозябали в отупелом полусне, от нетерпения женились с бухты-барахты, наудачу мастерили детей. В кафе, на свадьбах, на похоронах встречались с другими людьми. Время от времени, попав в какой-нибудь водоворот, барахтались и отбивались, не понимая, что с ними происходит».

Легко подумать, что сейчас речь пойдет о несправедливости, о том, как общество создает и воспроизводит один и тот же механизм. Можно даже ожидать, что вот сейчас герой начнет «предлагать» более справедливое устройство, и мы такие: «Ах, ну точно же! Точно! Как же я сам не догадался? Это же проклятый „-изм“!»  Подставьте, кому что не нравится: социализм, коммунизм, либерализм…

Но скоро становится понятно, что герой не так спесив. Он не возьмется говорить за человечество, его волнуют совсем другие вещи: сама идея существования. Всегда можно придумать, для чего человеку жить: для цели, для детей, для других людей, для науки, искусства и т. д. и т. п. Но как заставить себя поверить в этот смысл и нужно ли? Как быть с тем, что ты уже понял: в жизни нет никакого смысла? Разве нельзя делать что-то просто потому, что не можешь не делать, как дерево не может не расти?

Эта мысль хорошо отражена в диалоге Антуана и Самоучки, когда второй спрашивает героя, для чего он пишет книгу:

«— Но… если вы не сочтете мой вопрос нескромным, нельзя ли узнать, для чего вы пишете, мсье? — спрашивает он с притворным удивлением.

— Гм… не знаю, просто так, чтобы писать.

— Неужели вы стали бы писать на необитаемом острове? Разве люди пишут не для того, чтобы их прочли?

Он просто по привычке облек фразу в вопросительную форму. На самом деле она утвердительна. Мягкость и робость, покрывавшие его точно лак, сразу облупились, я его больше не узнаю. В чертах появилось тяжеловесное упрямство — это твердыня самодовольства. Еще не оправившись от изумления, я слышу, как он говорит:

— Пусть мне скажут: я пишу для определенного социального круга, я пишу для своих друзей. Это я могу понять. Может быть, вы пишете для потомства… Но так или иначе, мсье, вопреки самому себе вы пишете для кого-то. Быть может, вы мизантроп?

Я знаю, что кроется за этой лицемерной попыткой примирения. В общем-то, он требует от меня самой малости — всего только согласиться навесить на себя ЯРЛЫК».

Как некоторые тут уже знают, я любитель поплакать, так что вот тут тоже не сдержался. ЯРЛЫК… Всего-то навесить на себя ярлык… Это так прекрасно и так точно. Вроде бы мелочь, но разве это так?

Теперь отлично чувствуется, что герою неинтересны новые, более совершенные общественные системы. Ему неприятна сама идея ярлыка, сведения себя к нескольким словам. Неважно, хорошие они или плохие. Сама мысль смириться с названиями глубоко ранит героя (и меня).

Я могу описать себя кучей разных ярлыков и, к сожалению, периодически это делаю, говоря: «я — философ», «я — бывший предприниматель», «я — автор». Но сами по себе эти слова часто не помогают, а мешают видеть других, ведь у каждого человека есть набор образов, которые он в это вкладывает, а я как бы даю ему возможность засунуть меня в слово. До чего же это утомляет и до чего же легко пролезает практически в каждый диалог!

Каждый век полон ярлыков. В наш — очень много психологических. Зачастую хватает пары предложений, чтобы тебя кем-то окрестили. Как вспомню все эти «диагнозы», что вешали на меня всю жизнь (зачастую противоречивые), то даже и не верится, что один бедненький я могу быть сразу всем этим!

Всплывает карикатурный образ, который представился мне на днях. Мама и дочка:

— Мама, смотри, дядя идет, смотрится в зеркало и улыбается. Наверное, ему нравится отражение!

— Нет, дочка! Он перверзный нарцисс.

— Ой, дядя посмотрел на нас и продолжает улыбаться.

— Еще и педофил!

Занавес…

Слова меняются, мода на ярлыки меняется, а суть — нет. Эмоции подменяются рационализациями, названиями, хотя правда остается неизменной — мать боится за ребенка и пытается распознать угрозу. Старая как мир эмоция, которую та «лепит» на любой «подходящий» объект — и так по цепочке, пока в один день дочка не посмотрит на понравившегося парня или девушку и, вместо того чтобы позволить себе жить, придумает по примеру матери ему или ей какой-нибудь ярлык.

Но наш герой идет дальше — он замечает, что люди делают так не только с другими людьми, но и с животными, растениями и даже предметами, наделяя их своей чувственностью или, напротив, лишая чувственности, превращая в строчку классификации:

«Я рассмеялся, вспомнив вдруг, как в книгах описывают великолепную весну, когда все лопается, взрывается и буйно расцветает. Нашлись дураки, которые толкуют о воле к власти, о борьбе за жизнь. Неужто они никогда не смотрели на животное или на дерево? Вот этот платан с пятнами проплешин, вот этот полусгнивший дуб — и меня хотят уверить, что это молодые, рвущиеся к небу силы? Или этот корень?»

Но хуже всего люди поступают сами с собой. Это становится особенно заметно и печально в диалоге Антуана и Анни. Они встретились спустя несколько лет разлуки, и она признается, что на самом деле всю жизнь играла, создавала впечатление, ломая саму себя. И хотя эти воспоминания дороги Антуану, понимание того, какой ценой они достались, лишает его чувства жизни:

« — А в некоторых случаях надо быть даже БОЛЬШЕ чем стоиком. Ты, конечно, не помнишь, как я в первый раз поцеловала тебя?

— Прекрасно помню, — победно заявляю я, — это было в Кью-Гарденз на берегу Темзы.

— Но ты никогда не подозревал, что я сидела на крапиве: платье у меня задралось, крапива обстрекала ляжки, и при малейшем движении их жгло все сильнее. Ну так вот, тут одного стоицизма было мало. Ты меня нисколько не волновал, особого желания целоваться с тобой у меня не было, поцелуй, который я собиралась тебе подарить, имел куда более важный смысл — то был залог, договор. Понимаешь сам, как некстати пришлась эта боль: в такую минуту я не имела права думать о своих ляжках. Мало было не показывать, что мне больно, надо было боли не чувствовать. — Она гордо смотрит на меня, все еще удивленная своим подвигом. — На целых двадцать минут — на все то время, что ты меня уламывал, хотя я и без того уже решила тебя поцеловать, на все то время, что я заставила себя упрашивать, — ведь поцелуй должен был быть дан по всем правилам, — я себя полностью обезболила. А, Бог свидетель, кожа у меня на редкость чувствительна. Но я НИЧЕГО не чувствовала, пока мы не встали».

Герой понимает, что все, что между ними было, все, что было ему дорого, не было живым или, как минимум, не вписывалось в ту рамку, которую он сам нарисовал.

В конце романа герой собирается переехать в другой город, но не для того, чтобы убежать от Тошноты, а потому, что решает не закрывать глаза и жить с этим переживанием. Не придумывать себе нового бога, новую систему и очередной временный смысл.

Для меня это очень близкое произведение! Я не выношу высоких абстракций. Они подменяют жизнь, делают ее не то чтобы уродливой или, наоборот, красивой, а просто неузнаваемой. Конечно, абстрактные понятия нужны. Кто мы, если не будем пытаться осмыслить волю вообще, мир вообще, любовь вообще? Но забавно замечать, что переживание и осмысление — не одно и то же. Там, где есть осмысление, — нет чувства, а там, где есть чувство, — нет мысли. Они живут в нас вместе, но не одновременно.

Я стараюсь не забывать, что на самом деле люблю живое, несовершенное, изменчивое и не вписывающееся в рамки и ярлыки, а последние нужны только как отправная точка, как примерный ориентир. Большей власти им давать нельзя!!! Ведь никакое, даже самое лучшее, описание любви не заменит опыта любви. И ни один «-ист» никогда не сводится к удобному названию, если снять с себя шоры и посмотреть на человека, а не на свой трафарет.