У вас продается славянский шкаф?

Третье сентября 2019 года, вторник. Электричка с Финляндского вокзала — 17:55, прибытие в Сестрорецк — 19:00. Закат — 19:57, гражданские сумерки до 20:45. 

 Третьего сентября по радио с утра гоняли - «Третье сентября», к вечеру — погоду и курсы. Электричка с Финляндского вокзала ушла без пяти минут шесть и в Сестрорецке встала в девятнадцать ноль-ноль.

 Николай Иванович сходил по-стариковски: сначала нога, ступенька, вторая нога, ступенька, поручень. Спина с утра на погоду отзывалась до Дудергофа, к вечеру - до Сестрорецка. Он спустился с платформы, держась за перила и постоял немного, давая коленям договориться, что дальше — шагом.

  Человека он заметил ещё на платформе. Никогда не видел. Но понял: к нему. Не за ним — за этим ездят другие люди. Мужчина в годах стоял у конца платформы и смотрел на север, туда, где единственный путь уходил за путепровод Приморского шоссе - и не смотрел на Николая Ивановича — это и был ответ.

 В дом Николай Иванович не пошёл. К даче от станции было двадцать минут по Приморскому, к воде —  так же через переезд и тропой вдоль путей: он выбрал воду. На веранде  его ждали — пусть ждут. Дом после отъезда Али с Соней стоял полупустой и правильный - правильные дома умеют ждать, это у них - в стенах.

  Человек пристроился следом — как идут те, кому не надо догонять. Откос был в сентябрьской траве — примятой, выгоревшей, с горьким полынным духом, который поднимался от подошв. Молчали. Тропа шла через луг к переезду: ковыль по колено, местами выше, трава задевала за штанины и оставляла на сукне тёмные полосы росы. Луг разговаривает сам, и перебивать его принято только если следом - идут чужие. Следом никто не шёл —  тоже проверяли, не оборачиваясь, по звуку.

На переезде шлагбаум был поднят. Здесь молчание кончилось само собой. Человек встал рядом, показал на залив:

— Прогуляемся?

 Не «поговорим». Прогуляемся — так, чтобы в любой протокол эту фразу нельзя было вложить, не сломав.

 Лавка у кромки, песок под ней ещё сухой, но уже крупный, морской — такой скрипит, как снег. Николай Иванович присел, набил трубку. Пальцы уже не те, но зажигалка не подвела — турбо, с боковым огоньком. «Колибри», подарок Марины, вручён в Милане девятнадцатого июля. Пламя встало ровно, с первого раза.

 Пошли вдоль берега по сухому песку — он шуршал, как крупа в жестянке. Николай Иванович отсчитал разговор привычным способом: туда — тема, обратно — цена. До гряды камней, торчавшей из воды на приливе, — километр с четвертью. На их шаг — сорок минут туда, сорок обратно. Час - полтора.

— И что же понадобилось смежникам? — спросил Николай Иванович.

Молчание на четыре шага. Сухой песок.

— Депутат едет.

Молчание на два шага.

— С сыном?

— С адвокатом.

 Старая волноломная стенка из дикого камня, верхний ряд выщерблен. Николай Иванович перешагнул её, не глядя — ноги помнили высоту, — но колено отозвалось глухо, и на шаг прибавилось хромоты, пока не прошло... Собеседник сделал вид, что смотрит на камни. Оба всё поняли: один — про колено, другой — про то, что - заметил.

 Ниже стенки начинался мокрый песок, тот, что накрывала вода. Он не шуршал — чавкал. Оба сбавили шаг, и Николай Иванович понял, что сбавлен он не случайно: на таком шорохе говорят то, что не пишут. Профессионалы знали это.

 Генерал выложил заготовку — коротко, по-штабному. Николай Иванович выслушал и поморщился — уже не от колена:

— Скучно. Банальная трёхходовка. Если бы я вербовал Меркель, я бы сделал ей ребёнка. Хотя — я столько не выпью.

Чавканье. Десять шагов молчания — мокрый песок держит след, и на этом следе лишнее не говорят.

— Предложения?

— Турфирма. На Ирину, в Сочи. Сотрудники — ваши - с двойным подчинением. Не мешайте мне его раздоить: депутат не обеднеет. С вас — стандарт: маячок в машину, прослушка номера в гостинице. Контакт в Русском — у Гусева дела ходят не через двери. Пусть не мешают. Официантка со знанием турецкого. Специалист по чтению по губам. И никакой техники в переговорной. Это психология.

   Солнце легло на горизонт плашмя, по-сентябрьски: уже без жара, только на совесть. Вода под ним — как разлитый жир, и тень обоих легла на мокрый песок длинно, до самой воды, где её уже разбирало на полосы. Итог Николай Иванович подвёл глядя не на собеседника, а на это солнце:

— В сухом остатке: наша  замужняя турецкая гражданка с квартирой в Измире ведёт дела с Турцией через дочернюю турфирму в Сочи — на сто процентов принадлежащую Ирине Вячеславовне. Живут - раздельно... Нужен паром Сочи — Трабзон. Линия легла в одиннадцатом году, восемь лет = пустая. Поднимем — турки идею купят: для челночников Трабзон - это рай. Честное прикрытие. Честнее не бывает — деньги там решают.

Мокрый песок отдаёт последние метры — ступни чувствуют, как похолодел грунт: теперь это идёт не от воздуха, а снизу.

— Вы не хотите, чтобы Ирина разводилась? — удивлённо спросил собеседник.

— Вам это мешает?

— Мне помогает, — сказал собеседник и усмехнулся: — Как вас проглядел наш куратор в Политехе.

— Он приставал к студенткам. И я его отпиздил. В ДНД — коротко сказал Николай Иванович.

 На этой фразе он докурил трубку и выбил её о ладонь. Огонёк упал в мокрый песок и погас с шипением — последний звук трубки в этом разговоре. Руки замёрзли: плюс 14 и ветер...

 Минуты три шли молча — это была перекличка: два старых человека сверяли, что из сказанного можно положить на бумагу, а что - останется в песке. Солнце коснулось воды и пошло под неё — не быстро и не медленно, а так, как уходит подводная лодка на перископной глубине. Гряда камней торчала из воды на приливе, чёрная, мокро блестящая. Здесь они повернули. Маячок за Комарово начал отсчитывать свои четыре секунды — из них три ожидания.

— Жаль, помер недавно, гад, — сказал собеседник. — Был бы на правке.

— К чему это?

— К тому, что первый слой проверки вы прошли ещё до того, как вышли на платформу. Давайте продумаем следующий слой  вашей китайской матрёшки.

 Когда свет стал совсем серым, вдоль посёлка — ровно, в одну минуту — зажглись фонари. Электрик в посёлке включал их по таймеру, и таймер никогда не опаздывал. Мимо, вдоль забора, прошла чёрная «Камри» — в те годы контора любила их, как любят нательное бельё: безразмерное, на всякого человека, — и мигнула габаритами. Николай Иванович проводил её взглядом — и постарался запомнить, какие  номера машины стоят сегодня у управления на Литейном.

— А что вы лично для себя хотите? — спросил собеседник тише, чем в начале, — под шум прибоя, который теперь был громче любого шага.

— Спокойствия. Поэтому статус внештатного консультанта меня устроит.

— У вас лично. И никаких картотек. А то есть любители их выносить в ботинках.

— Гордиевский, — сказал Николай Иванович. — Полковник КГБ. Своё он получил. А люди вокруг него пострадали.

— Мне может понадобиться консультация. Следовательно, мне понадобится связь. Разбудите спящего агента в моём окружении.

Собеседник посмотрел на него с новым уважением и кивнул. Опознание?

— Давайте классику. Старый пароль — не будем плодить сущности.

— У вас продаётся славянский шкаф? — спросил Николай Иванович. И отзыв:

— Шкаф продан. Остались кровать и тумбочка.

Дальше мокрый песок кончился: начался твёрдый, прибитый дневным приливом, — он не чавкал и не шуршал, он держал, как асфальт, и под ногами стало совсем тихо. Три минуты шли молча. Слышно было только дыхание — у обоих с одышкой, у Николая Ивановича чаше: он заметил, что собеседник дышит ровнее его, и отложил это в ту же папку, что и  номер машины с Литейного. Собираешь на человека всё, что даёт ситуация, — привычка точнее любого приказа.

Машина коллеги ждала за переездом, под старой рябиной, где с дороги её не видно.

— Но всё же для себя лично, — сказал Николай Иванович. — Я хотел бы покопаться на месте падения Тунгусского метеорита. Но...

— Уже не смогу. Ни по деньгам, ни по здоровью, ни по логистике. Надеюсь, сын Пётр этим займётся. Ему двадцать четыре, географический факультет МГУ. Приглядите за ним — аккуратно. Парень перспективный.

— Ирина хочет родить. Если есть чем помочь ей по медицине — сделайте, я - не смог.

— А совсем личное — так, глупости, — сказал Николай Иванович и остановился. — В две тысячи втором на Ржевку плюхнулся ваш борт из Москвы. Ржевка тогда ещё принимала. Дело сделали чисто. Мне вынесли благодарность перед строем. Спросили о желаниях. Я попросил честный килограмм — П-08. Обещали. Наградной. Не дали.

    Собеседник помолчал. Где-то за спиной, в посёлке, скрипнула калитка; оба повернулись на звук синхронно, без команды, — и это тоже было биографией, а не рефлексом.

— Разберусь.

— Ну и пропуск к вам постоянный. В тир. 

— С первого ноября работаю в Нижнем. Потребуется оперативные документы прикрытия. Через связь.

— Всё будет.

  И два немолодых человека разошлись у переезда: один к машине, на работу. Другой - через луг, к веранде, домой.

    Послесловие

  В конце октября Николай Иванович пришёл в тир — пострелять. Люгер П-08 весил восемьсот восемьдесят граммов без патронов и хранился в служебном тире Управления. Наградной. Обещали в сентябре на пляже — к концу октября - разобрались. 

  Тир был уже пуст. Запах — пороховой, кислый, с ноткой остывшей стали — не убирал никто: он въелся в бетон за семьдесят лет и стал частью здания.

Внезапно зашла знакомая фигура. Помолчали.

— У вас продаётся славянский шкаф? — спросила Варвара. Он ответил:

— Шкаф продан. Остались кровать и тумбочка.

— Как ты меня задрал, любимый.  Выпендрежник. Хоть калибр - общий. Давай на скорость, со стробоскопом.

  Она достала глок 17 из  оперативной кобуры — одним движением, как достают ключи. Николай Иванович ответил тем же: люгер вышел из кобуры медленнее — рука помнила не только оружие, но и возраст. Стробоскоп замигал: свет падал и вставал, мишень жила в рваном свете, как рыба в аквариуме с неисправным освещением. На такой свет люди старше пятидесяти стреляют плохо. На такой свет старые военные люди стреляют не хуже, чем на ровный, — это уже не зрение, это память. И смотреть им незачем.

 Работали молча, по очереди, меняясь у линии огня. Физиология была простая: кисть жёсткая, дыхание — на полвдохе, спуск — без дёрганья, затыкать уши не нужно, наушники глотали всё. Психология сложнее: перестреливать жену Николай Иванович не стал — она была теперь и связной, и бить по своему казалось ему дурным тоном. Своих не унижают...Варвара этого не сказала, но заметила; стреляла она теперь чуть медленнее - ровно настолько, чтобы муж не заметил, что она - заметила. Николай улыбнулся - любит еще.

Он сделал  в завершение при полном свете сердечко на мишени — центр выбит начисто. Варвара подвезла свою мишень, взяла помаду и  пририсовала красным свое сердечко.

— Вот и семейная идиллия в интерьере, — сказал Николай Иванович.

Гильзы они собирали - сами. Контора любит чистые помещения — а они любили контору ровно настолько, насколько она позволяла им любить друг друга. И не мешала жить.