Нижегородское штатное расписание. Часть 1. — учебная команда -"лежать".

   Пока Ковчег резал килем средиземноморский ультрамарин, в Нижнем стояла душная, пахнущая речной сыростью горьковская теплынь.

   Трёхкомнатная квартира в кирпичном доме 1964 года на улице Ленина, 172, в Бору: пять этажей, четыре подъезда, квартира на четвёртом, самая большая в доме — для многодетных. 53 квадрата, кухня шесть метров, газовая колонка, кладовка. Дом стоял на конце главной улицы, у канатки: до станции кабинки десять минут пешком, от окон виднелись корпуса бывшего заводского ДК «Теплоход» и автостанция. Напротив — ЦВР «Алиса», бывший Забалуй, куда вся борская детвора бегала на кружки; чуть дальше, через Луначарского, — завод, на котором работала Кира.

 Борский филиал готовился к репродуктивному расширению Ковчега. Дела конторы в отсутствие уплывшей Марины держала Алёна. Днём она стояла над мастерами, как прораб над арматурой: часы простоя кресла — её личные убытки, каждый неучтённый клиент ложился ей в минус. Вечером - нянчила трёхлетнюю Алинку — та норовила залезть пальцами в палитру с типсами, и Алёна отслеживала эти порывы с реакцией снайпера. Мама Галя на пенсии днём брала ребёнка к себе, и на ней держался весь этот конвейер, как на фундаментной плите.

 За глаза мастера звали Алёну Мери. Была она лицом и повадкой вылитая Мэри Поппинс борского розлива: такое же безупречно-аккуратное лицо, укладка волосок к волоску, поджатые губы. Чопорность у неё была не характер, а инструмент — как у хозрасчётного зонта: зонт вроде от дождя, а им можно и по голове.

 Практику начинали поздно. Пришли вечером с работы — Алёна принесла с собой едкий запах лака и чужого бабьего пота, Кира приволокла в складках синего халата масляный дух ОТК, Лера пахла тоской и старой бумажной трухой из читалки. Поужинали сосисками с макаронами — сосиски были синюшные, с той особой магазинной бледностью, какой не убрать никаким кетчупом. Алинка завалилась спать прямо на кухонном диване, укутанная в байковое одеяло, и дышала носом с сопливым присвистом, как маленький исправный пылесос.

 Алёна отставила пустую кружку, вытерла ладонью губы и объявила:

— Так, девки. Теория без практики — как справка без печати. Колька из своей заграницы скоро прилетит, и с ним комиссия: Марина и Ирина. А Ирина, между прочим, вице-мисс Подмосковья была — марку держать умеет. А у вас в копытах ни шарма, ни технологии. Раздеваться учимся. Строго по ГОСТу.

— Мы умеем раздеваться, — сказала Кира, почёсывая массивное бедро сквозь трикотажную черную кофту. Живот  на третьем месяце у нее уже округлился, налился плотной, крестьянской тяжестью.

— Ты умеешь скидывать ватник в прихожей, — сказала Алёна, — чтоб потом всю ночь по углам второй носок искать. А надо — как на подиуме. Чтобы у мужика слюна текла по подбородку, а зажим в паху держался до самого колена. Смотри сюда, сеструха.

 Она выключила люстру и щёлкнула торшером в углу. Свет упал косой рыжей лункой — и в комнате сразу стало по-домашнему, как в примерочной за откидной шторкой.

Алёна вышла на середину комнаты, как выходят на сцену, которой не боятся. Фигура у неё была собранная, не книжная, а рабочая: такая, что и в халате и без халата стоит одинаково. Сняла серьги — аккуратно, без суеты, обе, и обе уложила на столик ровным строем, как патроны. Расстегнула пуговицы — не рвала с мясом, а именно расстегивала, сверху вниз, с такой тягучей расстановкой, будто у каждой петли была своя фамилия и паспортные данные. Кофту сняла не через голову болтом, растрёпывая локоны, а плавно потянула за подол обеими руками, вывернула наизнанку — и вещь не пострадала, и походка не испортилась. В лифе с магнитной застёжкой спереди сдвинулась лунка — и торс остался прикрыт ровно так, чтобы сомнений не оставалось, но и спешить было незачем.

— Видите? — сказала она. — Ничего не порвалось, ничего не скомкалось. Анатомия в полной сохранности. И заметьте: я пока не показала ни одной женской детали. А вы - уже три минуты не дышите.

— А теперь — вы.

Кира начала первой. Нагнулась, пыхтя, и рванула молнию на брюках сбоку так, что сосед снизу вздрогнул и затих у батареи.

— Не рви, расстёгивай, — сказала Алёна. — Молния — она тебе не враг, она тебе напарница в технологическом процессе. С ней надо по-человечески.

— У меня с напарницами всю жизнь так и было, — сказала Кира, вытирая пот со лба. — Рывком — и к делу.

— Потому от тебя дважды мужики и сбегали.

Лера раздевалась дольше всех, но лучше всех: сняла кардиган, сложила на стул рукав к рукаву, брюки спустила одним движением бедра — и сама от себя осталась довольна, как школьница, впервые получившая пятёрку по чистописанию. В лифчике и колготках, в полутьме торшера, она стояла прямая и узкая, как учебная модель из кабинета анатомии.

— Вот! — Алёна шлёпнула Леру по бледной, худой лопатке. — Сечёшь разницу? Ты сейчас не раздевалась, ты открывалась. Это разные глаголы.

Дальше была команда - «ложиться». Алёна застелила большой диван и скомандовала:

— На диван. Укладываемся так, как я говорила: не доской, а живой бабой. Кира в центре — на спину, руки не по швам, а куда хошь. Лера — на бок, к стенке. Я с краю, для наглядности.

Улеглись. Диван скрипнул и притих. Алёна обняла Леру и тут же услышала ритмичное сопение.

— Кира. Ты чего пыхтишь?

— Дышу, — обиделась Кира. — Меня ж обнимают, надо же как-то реагировать.

— Реагировать — это расслабиться, а не проверять мужика на выносливость. Ты обнимать должна, а не шупать комплектацию. 

— А как же обнимать-то? — Кира повернулась, и диван снова скрипнул. — Я всю жизнь за хер хватала — и всё.

— А надо — вот так. — Алёна высвободилась от руки Леры и положила Кирину руку себе на плечо. Баба правильная — ложится — как ложится, дышит — как дышит. И молчит. Мужик, когда тебя обнимает, хочет чувствовать бабу, а не дебет с кредитом. Лёгла — и всё, живёшь в этой позе.

— А если затекла рука?

— Значит, поза неправильная. Значит, надо было лечь по-другому. Это, Кирочка, не спортзал, тут за пятёрку никто не платит. Тут платят за то, что обоим хорошо, и валюта там — удобство.

Кира попробовала ещё раз. Легла, положила руку как велено, вздохнула — и правда расслабилась, и лицо у неё сделалось такое, какого на ней не видели со времён первой зарплаты на «Теплоходе».

— Ой, — сказала она удивлённо. — А это что?

— Это называется «хорошо», — сказала Алёна. — Запомни лицо. Потом воспроизводи.

Лера лежала тихо, и Алёна, взглянув на неё, кивнула:

— А ты, я вижу, дошла до практики в уме. По глазам вижу — репетируешь.

— Я не репетирую, — сказала Лера не открывая глаз. — Я Сафо в уме читаю.

— Сафо? Это что?

— Про богов, — тихо выдохнула Лера, и кожа её на плечах порозовела, как у живой. — «Богу равным кажется мне тот, кто близко пред тобой сидит, твой усладный голос вблизи вдыхая».

— Читай-читай, — хмыкнула Алёна. — Сафо твоя, между прочим, всё это знала. И практиковала. Как мы сейчас.

  Занимались до десяти. Кира к финалу снимала кофту с расстановкой, а Лера не краснела, а только розовела, как после бани, — что было признано большим прогрессом.

— Всё, — сказала Алёна в конце, выключая торшер. — Домашнее задание: каждая перед сном раздевается по-подиумному и ложится - по-бабьи. Полчаса самостоятельной работы. Кто завтра запыхтит — остаётся после лекции.

Темнота укрыла квартиру — добрая, довольная, сонная. И только снизу сосед стучал по батарее — но это уже не про них.