Доктор, вам самому не страшно? О «Горе Мизери» Сэмюэла Шема

Теперь и по-русски

В престижной психиатрической клинике Маунт-Мизери пациенту желательно иметь хорошую страховку. Она открывает перед ним широкие возможности: долго лежать, подробно обследоваться и обеспечивать материалом специалистов, каждый из которых точно знает, что с ним происходит. Иногда настолько точно, что самого пациента можно уже не слушать.

Мы закончили подготовку русского издания «Горы Мизери». 

За время работы роман успел несколько раз сменить для меня лицо. Его легко представить как скандальное разоблачение психиатрии: профессиональное тщеславие, страховые деньги, лекарственные коктейли, сексуальные злоупотребления. Всё это у Шема есть, причём подано без деликатности. Но сильнее всего действует постепенное изменение человека, который пришёл в больницу с намерением помогать.

Рой Баш, знакомый читателям «Божьего дома», начинает учиться психиатрии. Он хочет понимать людей. Для этого ему предстоит освоить профессиональную речь, правила поведения и способы объяснения чужого страдания. В каждом отделении его встречает очередная законченная картина мира. Она уже содержит ответы; остаётся научиться правильно формулировать вопросы.

Здесь и возникает главный конфликт книги. Рой постепенно усваивает жесты людей, которых ещё недавно считал самоуверенными и жестокими. Чтобы стать своим, достаточно начать говорить их голосом. Потом обнаруживается, что этот голос уже звучит у тебя в голове.

Шем строит роман как череду профессиональных посвящений. Переход из одного отделения в другое меняет представление героя о человеке. В одном месте личность раскладывают на диагностические признаки, в другом — на отношения с родителями, в третьем — на биохимические процессы. У каждой школы есть язык, иерархия и собственный способ оставаться правой. Возражение пациента легко превращается в дополнительное подтверждение теории.

Эта конструкция особенно неприятна тем, что Рой не сохраняет удобной для читателя нравственной неприкосновенности. Он ошибается, увлекается, приспосабливается. Профессиональные методы проникают в его частную жизнь. Он начинает иначе обращаться с близкими и иначе объяснять самому себе собственные поступки. Читатель находится внутри этого процесса: рассказ ведётся от первого лица, и вместе с героем приходится замечать, насколько далеко можно зайти, продолжая считать себя хорошим человеком.

Больничная тема почти неизбежно вызывает в памяти «Над кукушкиным гнездом». Однако у Шема особенно важна позиция начинающего врача. Он получает доступ к власти над пациентом одновременно с зависимостью от старших коллег. Его обучение становится проверкой: сколько чужой уверенности он готов принять, чтобы перестать бояться собственной неопытности?

С «Уловкой-22» роман сближает устройство бюрократического абсурда. Каждое отдельное действие снабжено объяснением, а их совокупность производит катастрофу. Финансовые интересы, административные процедуры и научные амбиции поддерживают друг друга. Для пациента в этой согласованной работе может просто не остаться места.

Один из самых выразительных образов книги — дерево решений. Разветвлённая схема обещает провести врача к правильному диагнозу или назначению. Рой замечает её сходство с организационной структурой самой больницы. Лекарства, диагнозы, начальники и подчинённые оказываются распределены по прямоугольникам. Человек тоже должен где-нибудь поместиться. Если его жизнь сложнее предусмотренной ячейки, тем хуже для его жизни.

Шем умеет сталкивать два языка буквально в соседних репликах. Малик предлагает Рою представить, что он едет в поезде и слушает историю незнакомой женщины. Нужно найти чувство, связывающее её рассказ. Рой отвечает, что ему необходимо собрать психиатрический анамнез. В этой короткой заминке уже заключена большая часть романа: профессиональная задача незаметно заслоняет собеседника.

При этом «Гора Мизери» совершенно не похожа на благочестивый призыв быть добрее. Она шумная, непристойная, местами нарочито безобразная. Секс вторгается в разговоры, фантазии, отношения и саму организацию власти. Претензия на глубокое понимание человеческих желаний прекрасно уживается с неспособностью отвечать за собственные.

Сексуальный гротеск здесь работает и как приманка, и как разоблачение. Шем сначала вовлекает читателя в непристойную комедию, а затем заставляет увидеть зависимость и неравенство, скрытые за её возбуждающей поверхностью. Особенно тяжело становится там, где профессиональное положение позволяет одному человеку определять, что именно чувствует другой, и присваивать себе право истолковывать любое его сопротивление.

У этого метода есть цена. Некоторые наставники Роя настолько последовательно воплощают свои пороки и теории, что временами кажутся заранее подготовленными мишенями. Чередование отделений делает композицию убедительной, но постепенно обнажает её схему: новый руководитель, новая доктрина, новое подчинение. Читатель начинает предугадывать механизм раньше героя. А готовность автора доводить любую ситуацию до гротеска порой уменьшает пространство для неоднозначности.

Поэтому воспринимать роман как беспристрастное описание психиатрии было бы ошибкой. Его наблюдения организованы сатирическим отбором. Шем сгущает краски, усиливает повторения и сталкивает крайности. Сила этой оптики — в способности сделать привычное невыносимо заметным. Её ограничение — в соблазне объяснить слишком многое профессиональным уродством тех, кто оказался у власти.

Сложнее обстоит дело с предложенным выходом. По мере развития романа всё большее значение приобретают взаимопомощь, признание собственной уязвимости и способность разделить чужую боль. После изобретательной больничной жестокости эти страницы иногда звучат слишком прямо. Там, где сатирик умел построить сцену, проповедник стремится высказать её смысл.

И всё же без этого поворота книга оказалась бы беднее. Тогда её итог свёлся бы к приятному для читателя превосходству над плохими врачами. Шем требует от Роя более трудной перемены: отказаться от удовольствия всё объяснять и выдержать встречу с человеком, которому он не может немедленно помочь.

Для сегодняшнего читателя этот конфликт выходит далеко за пределы больницы. Он узнаваем в любой работе, где живой разговор приходится превращать в показатели, категории и отчётность. Система может требовать от человека доказательств успешной помощи быстрее, чем сама помощь успевает состояться. А специалист постепенно привыкает считать хорошей работой то, что легче предъявить начальству.

«Гора Мизери» подойдёт читателю, который готов к злой, телесной, неровной прозе — с чёрным юмором, тяжёлыми эпизодами и заметным желанием автора вмешаться в жизнь. У романа хватает перегибов. Но в лучших сценах он добирается до неудобного вопроса, который редко задают истории о профессиональном становлении: чему именно научился человек, когда наконец почувствовал себя уверенным специалистом?

Рой приходит в психиатрию, чтобы понимать других. Самое опасное для него начинается тогда, когда ему кажется, что он уже научился.