Красота зла. А кто отвечает за последствия?

Красота зла. А кто отвечает за последствия?

Когда маньяк становится героем, а ужас — красивой историей

Я вспомнил фильм «Другой мир» (Underworld), вышедший в 2003 году. Это мрачное, стильное и по-своему прекрасное кино о многовековой войне вампиров и оборотней. Готическая атмосфера, элегантные персонажи, эффектные костюмы, тайны прошлого, предательство, любовь и борьба за власть — всё это создаёт особый мир, в который зрителю интересно погружаться.

У фильма появилось продолжение — «Другой мир: Эволюция» (2006), а затем вышел приквел «Другой мир: Восстание ликанов» (2009), рассказывающий о происхождении конфликта. Всего франшиза включает пять полнометражных фильмов, последний из которых, «Другой мир: Войны крови», вышел в 2016 году.

И здесь я хочу сразу оговориться: я не собираюсь ругать создателей фильма за то, что они умеют делать красивое кино. Напротив, я понимаю, почему зрителям нравится подобная эстетика. Иногда зло на экране выглядит настолько эффектно, что взгляд от него невозможно оторвать.

Но именно здесь у меня и возникает вопрос.

А что происходит, когда красота начинает заслонять собой зло?

В литературе и кино мы постоянно встречаем обаятельных злодеев, жестоких властителей, опасных преступников и персонажей, которые превращают насилие в своеобразное искусство. Их окружает загадочность, их поступки объясняют трагическим прошлым, а их внешность, манеры и реплики порой оказываются интереснее, чем образы положительных героев.

Зло получает красивую упаковку. Иногда настолько красивую, что зритель перестаёт замечать, что именно находится внутри.

Маньяки не появились вчера

Было бы наивно считать, что жестокие преступники — порождение нашего времени, интернета или современных фильмов. Они существовали задолго до кинематографа, задолго до телевидения и даже задолго до появления массовой литературы.

Вспомним хотя бы Салтычиху — помещицу Дарью Салтыкову, чьё имя стало символом чудовищной жестокости в Российской империи. Вспомним кровавые страницы истории Древнего Рима. История человечества вообще не испытывала недостатка в людях, для которых чужая жизнь значила слишком мало.

А в XX веке мы столкнулись с именем Андрея Чикатило. Это дело показало не только масштаб человеческой жестокости, но и страшную цену следственных ошибок: невиновные люди могут оказаться наказанными за преступления, которых не совершали.

Следовательно, маньяки не возникли внезапно. Они были всегда. Менялись эпохи, государства, нравы и способы распространения информации, но сама проблема никуда не исчезала.

Именно поэтому мне кажется неправильным превращать разговор о таких преступниках исключительно в разговор об их загадочности, необычности или привлекательности для массовой культуры.

За громким именем преступника стоят реальные люди. И далеко не всегда общество помнит о них так же хорошо, как о самом убийце.

У каждого преступления есть жертвы, о которых нельзя забывать

Когда погибает ребёнок, трагедия не заканчивается на одном человеке.

Остаются родители, которым приходится жить с потерей сына или дочери. Остаются братья и сёстры, бабушки и дедушки, другие родственники. Иногда рушатся семьи, меняются судьбы, а боль остаётся на долгие годы.

И вот здесь мне хочется спросить авторов, режиссёров и всех тех, кто с увлечением создаёт очередного обаятельного злодея: вы помните, что за образом преступника в реальной жизни стоят его жертвы?

Я не призываю запретить фильмы ужасов, фантастику или произведения о преступниках. Литература должна иметь право говорить о сложных, неприятных и страшных вещах. Нельзя всерьёз требовать, чтобы искусство показывало исключительно добрых людей и счастливые истории.

Но между изображением зла и его эстетическим возвеличиванием существует разница.

Можно показать преступника умным, хитрым, красноречивым и даже внешне привлекательным. Можно попытаться разобраться в его прошлом, объяснить обстоятельства, которые повлияли на его жизнь. Но объяснить — не значит оправдать. А показать интересного персонажа — не значит превратить его преступления в нечто достойное восхищения.

Мне кажется, об этом иногда забывают.

А если кто-то захочет повторить?

Я не утверждаю, что человек становится преступником после просмотра фильма или прочтения книги. Было бы неправильно искать столь простое объяснение сложной человеческой проблеме. Большинство зрителей прекрасно понимают разницу между вымыслом и действительностью.

Но существует и другая сторона вопроса.

Мы живём в мире, где человеку постоянно предлагают образы, которыми можно восхищаться, которым можно подражать и благодаря которым можно привлечь внимание. Для одних это герои спорта, науки или литературы. Для других — персонажи, прославившиеся скандалами, жестокостью или демонстративным презрением к окружающим.

И если молодой, ещё не сформировавшийся человек начинает воспринимать преступника не как человека, причинившего другим страшное горе, а как эффектную личность, достойную подражания, не стоит ли нам хотя бы задуматься о последствиях?

Я не говорю, что именно кино или книги делают человека маньяком. Я спрашиваю о другом: какую систему ценностей мы предлагаем зрителю? Что именно заставляем его считать привлекательным? Где заканчивается художественный образ и начинается восхищение жестокостью?

Ведь можно снять фильм о преступнике так, что зритель после просмотра задумается о цене человеческой жизни. А можно сделать так, что в памяти останутся преимущественно его эффектный образ, красивые реплики и демонстративная исключительность.

Это не одно и то же.

Красивое зло — всё ещё зло

Мне нравится, когда автор умеет создавать атмосферу, когда персонажи получаются сложными, когда история заставляет думать. Я понимаю, что без художественной условности невозможно ни хорошее кино, ни хорошая литература.

Но у меня есть претензия к одной тенденции: иногда кажется, будто чем страшнее поступки персонажа, тем больше усилий авторы прилагают, чтобы сделать его привлекательным.

Жестокость превращается в стиль. Бессердечие — в независимость. Пренебрежение чужой жизнью — в признак силы. А преступник постепенно превращается в звезду, вокруг которой строится целая история.

И тогда я спрашиваю себя: ради чего всё это?

Ради художественного исследования человеческой природы? Прекрасно. Ради разговора о том, как возникает зло и почему общество иногда не замечает его вовремя? Ещё лучше.

Но если всё сводится к эффектной картинке, эпатажу и желанию произвести впечатление, то, возможно, автору стоит задать себе несколько неудобных вопросов.

Не потому, что искусство обязано читать зрителю мораль. А потому, что искусство, претендующее на серьёзность, должно понимать разницу между сложностью персонажа и оправданием его поступков.

И всё-таки вопрос остаётся

Я не предлагаю объявить войну фильмам вроде «Другого мира». Это фантастика, у неё свои законы, свои герои и своя эстетика. Нельзя смешивать вымышленных вампиров и оборотней с реальными убийцами, а любое изображение тёмной стороны человеческой природы считать опасным.

Но мне кажется, разговор стоит продолжить.

Когда мы создаём красивые образы зла, когда превращаем жестоких персонажей в предмет восхищения, когда обсуждаем их костюмы, харизму и необычность, не забываем ли мы о главном?

Человек, который совершил преступление, не становится достойным восхищения только потому, что его красиво показали.

За пределами экрана нет эффектной музыки, продуманного освещения и сценариста, который вовремя остановит действие. Там есть настоящие люди, настоящие потери и последствия, которые нельзя отменить в следующей серии.

И я хотел бы, чтобы авторы, режиссёры и зрители иногда вспоминали об этом.

Не нужно отказываться от сложных тем. Не нужно запрещать себе интерес к тёмным сторонам человеческой природы. Но, может быть, стоит научиться смотреть глубже красивой картинки.

Потому что зло, каким бы привлекательным оно ни казалось в искусстве, от этого не становится добром.

И если после очередной истории о прекрасном, загадочном и необыкновенном злодее мы помним только его самого, но забываем тех, кому он причинил боль, — возможно, проблема заключается уже не только в произведении.

Возможно, нам всем стоит подумать о том, чему именно мы позволяем восхищать нас.