Сказка_продолжение

Вечная память. Именно поэтому мой брат лучше всех в мире играл Бабу Ягу.

Он видел ее достаточно явно, и именно поэтому память жизни его ранее восьми лет стала такой смутной, когда ему миновало двенадцать.

Мы видели ее, и вместе, и порознь, черная женщина, ведьма, тень памяти видевших ясно. Болящая тогда, почти безумная.

Ее руки, чёрные и блестящие как жжёный уголь, весь её облик таков, но есть причина почему те руки я помню лучше всего. Иногда я думаю об этом: недостаточно, явно. Печи, в которых пекут хлеб, печи, в которых плавили сталь, печи, вы знаете сами. И жизнь, и смерть, память ещё достаточно свежа.

Долго ли, коротко ли, человек додумывался, до этого: каким должен быть огонь, чтобы дать такое сжигание? Каким должен быть ветер чтобы взять сталь собой, естеством, вне касания плоти?

Я помню, я знаю, я иду, далеко-далеко, за ветром и холмами, за памятью и снегами, кручеными вихрями, заболотными воплями. 

Помнишь?

Вопли. Ты чуешь и знаешь, во всем, Ветер. Белый морок, чёрная тень, вездесущая, долго.

Жена, песня, любовь. Страшно быть живой без объятий его, выжженым углём великого леса, ожидающим познания, проникновения, влаги, семени.

Цветом палым, лиственным, та поляна усеяна, где ждала я, тебя. Да не встретила ещё.

Помнишь ли, это, осень.

Я бегу по городу-саду, зверем бегу, навстречу. Пронзая явь и навь, правилом что было сломано и отброшено, но вновь целостно и ведёт: воплощённый дух из плоти своей творит, всегда так. В стремлении сила была и только, теперь в самом Творце, живо.

Прикрываю глаза и вижу, как ты идешь вдоль стены, вот за тем поворотом, но ты снова и снова не показывался из-за него. Сколько, Нить? Пульс. Больничное. Ток смысла от отца к дочери шёл.

Ты помнишь, вена тоненькая, делать операцию бессмысленно. Врач все-таки попытался, загноение на год с того. А ногу удалось спасти, помню как.

Босяком под треугольными железными остовами, от которых провода – на них часто мерли птицы, теперь нет. Там в начале этой тропы, первая кровь во время сбора сена. И там, за забором яблоневые сады, заброшенные, уже тогда дикие, но всё ещё, они самые.

Костёр? Но нет нужды жечь внове, он пылает беспрестанно. С тех пор как не обретя свой дождь в живом человеке ветер в неистовстве порыва, уходящего за понятия и скорости и света разжёг древние угли. Дождь идёт, осень на дворе, всё своевременно?

Солнце дома синим цветком трепещет на своём исконном ветру, дышит тем, чем и всякий огонь что люди ныне вечным огнём памяти зовут. Никто не забыт и ничто не забыто.