Угадайте, кто я? Заг.9

Я неподвижно лежу в кромешной темноте старой картонной коробки среди сотен угрюмых братьев, с которыми мы похожи как две капли воды — все до единого длинные, тонкие и безликие. Сверху на меня давит покрытый налётом ржавчины сосед, снизу бесцеремонно подпирает другой, а вокруг аромат машинного масла. Весь смысл нашего существования заключается в том, чтобы мёртвой хваткой удерживать на стене тяжёлую раму картины или соединять между собой грубые доски. Будучи по натуре существом крайне неприхотливым, я вовсе не прошу для себя громкой славы, терпеливо ожидая предначертанной участи.

Сегодня судьба выбирает именно меня. Чьи-то мозолистые пальцы бесцеремонно вынимают моё тело на свет, заставляя меня вздрогнуть от предвкушения, вплотную подносят к свежему срезу сосновой доски, от которой исходит восхитительный, пьянящий аромат, но в следующее же мгновение мир вокруг буквально взрывается от сокрушительного удара.

Бам! Тяжёлый боёк молотка со всей силы обрушивается на мою головку, отчего резкая, пронзительная боль мгновенно прошивает стальной стержень, заставляя меня войти в податливую древесину. Волокна доски под этим натиском начинают обиженно и жалобно скрипеть:

— Да куда же ты так нагло лезешь, глупый!

— Потерпи, пожалуйста, сейчас всем нелегко, — сквозь зубы хриплю в ответ, отчаянно пытаясь сохранить равновесие под градом следующих ударов.

Бам! Бам! Второй удар вбивает меня ещё глубже, отчего моя голова начинает крениться набок, пока сжимающаяся вокруг древесина намертво тискает меня со всех сторон. Я тщетно пытаюсь согнуться и вылезти обратно наружу, но безжалостный инструмент бьёт снова и снова, не оставляя мне ни единого шанса на спасение.

— Да остановись же ты наконец, хватит! — истошно ору я, необратимо изгибаясь уродливой дугой.

— Давай, ещё совсем немного осталось! — доносится глухой голос откуда-то сверху.

Бам! Бам! Бам!

Я практически целиком ухожу вглубь сосновой плоти, лишь моя расплющенная голова сиротливо торчит над поверхностью, позволяя мне хотя бы краем глаза видеть окружающее пространство и гордо выполнять свой долг по удержанию этой тяжёлой конструкции.

В таком положении незаметно проходит целый год, в течение которого я бессменно вишу на стене, из последних сил удерживая нагруженную книгами полку, пока разрушительное время постепенно берёт своё, покрывая моё некогда гладкое тело уродливыми пятнами едкой ржавчины. Из-за того, что меня сильно погнули ещё в самом начале, удерживать этот вес становится всё труднее, и как раз в момент моего крайнего истощения перед глазами внезапно возникают массивные стальные клещи — хищная, зловещая железяка с раздвоенным языком.

— Ну что, старик, пришла пора отправляться на заслуженный покой, — ехидно скрежещут они своими губками, мёртвой хваткой поддевая мою израненную головку.

Я издаю пронзительный, скрежещущий крик боли, пока меня медленно и мучительно выдирают из насиженного гнезда, с противным треском разрывая многолетние волокна сосновой доски. Моё измученное тело неохотно выходит наружу, корчась в предсмертной агонии. Теперь я кривой, ржавый, глубоко униженный и потерявший прежнюю стать.

— Ну вот и всё, отработал своё, — равнодушно говорит мастер и швыряет меня обратно в ту самую картонную коробку.

Со звоном я обрушиваюсь на груду ржавых собратьев, которые недовольно шевелятся, медленно поворачиваясь ко мне.

— О, вы только посмотрите на это чудо, — издевательски хихикает стоящий неподалёку молодой блестящий парняга, — какого почтенного инвалида к нам закинули!

— Да уж, самый настоящий калека, — презрительно добавляет другой сосед с модной крестообразной головкой, — весь кривой, покрытый ржавчиной и теперь абсолютно ни на что негодный.

— Я верой и правдой держал эту полку целый год! — яростно огрызаюсь на их наглые насмешки. — А вы только и умеете, что с лёгкостью входить в мягкий, податливый гипсокартон, не зная настоящих тягот жизни!

— Обыкновенное дряхлое старьё, — презрительно шипит кто-то из угла.

Откатившись в сторону, я медленно перекатываюсь по дну коробки и надёжно забиваюсь в самый глухой угол, укрывшись под обрывком наждачной бумаги, где наконец-то тишина. Теперь меня никто не видит, я могу спокойно уйти на заслуженный отдых, втайне надеясь посмотреть, как все эти гордецы запоют, когда их самих начнёт заживо пожирать беспощадная ржавчина.