Эль, трактир и важные мужи

- Грех это, просто так с бабами кувыркаться, ради похоти - убеждённо-убедительно прочавкал советник Нуус, сочно причмокивая жирными губами, - сладострастие, беса лишь тешить да телу потрафить, тьфу, не говоря уж о мужелюбстве, иль чего похуже. То ли дело…

- Утробу набивать немилосердно, ну-ну, - хмыкнул советник Глок, - тебя послушать, дружище, так потрафить своему петушку прямо гнусь какая-то, а если… а если у меня стрелка знай подскакивает да подскакивает, а? Ты-то дружка своего, думаю, давно не видел, жир закрывает, э?

- Вот дурень, - протянул Беес, третий и старший, - два дурня, оба бесов тешат, только чрез разные места. Жрать в три горла – грех, драть всё и всех подряд, вне брака, - тож самое. 

- Даж с женой? – не удержался Ротт, обгладывая так себе ребрышко и пытаясь разжевать горох, твёрдый ровно галька или пращные пульки, в отличие от колбасного и окорочного рая на блюде советников. – С женой?!

- Хоть ты и голь перекатная, бродяга незнаемый, я ж тебе отвечу, бо городской советник о первую очередь уважает и заботится о доходах горожан, с коих те в казну вносят, понимаешь? А если уж ты, пусть в рванье, но чистом, честно вкушаешь в городской аустерии, то и тебя приходится уважать, отвечая на вопрос.

- Поистине неплохие законы в сём честном городе, - согласился Ротт, подвинув маске рёбра помясистее, если стоило так назвать лохмотья с обрезками, - ешь, бестолочь, ноги едва волочишь.

- С женой, если ради потомства, или, скажем, чтобы, ну…

- Для здоровья, - буркнула пьяная потасканная рожа, почему-то храпящая в свой же рукав за столом советников. Может, народовластие в вольном обязало советников раз в день кормить настоящих попрошаек с пропойцами, аки акт благодеяния?

- Скажешь тоже, Герц, - фыркнул озабоченный Глок, - за-ради здоро…

- Что я слышу? – пьянчуга, рыгнув и густо обдав перегаром, отлепился от рукава, уставившись на советника. – Никак, моя паства решила спорить с кладезью мудрости?

- Перегибаешь, Герц, - покосившись на него, грязно-патлатого, с крошками в редкой бородёнке, буркнул Беес, - кто тут кладезь? Да ещё, ишь, мудрости?! Ты ж не просыхаешь.

- Да? – Герц сморщил длинный и ломаный пару раз нос. – Когда придёт пора вправлять шишки в заду, советник Нуус, лечить дурной насморк, советник Глок, или драть зуб, советник Беес, к кому пойдёте? К шарлатану-хирургу Герберу с вашей городской больницы? К алхимику-неудачнику и неучу-аптекарю Брену? Или, тьфу-тьфу, к коновалу-цирюльнику с казарм стражи с его козиножками да кузнецкими клещами? Э?

Ротт подивившись разом наступившей тишине, присмотрелся к Герцу, обнаружив не сразу бросающиеся в глаза мелочи, как-то: большую кожаную сумку из арсенала военных врачей, платье хорошего пошива из качественных тканей, пусть и заношенное, а также очень сильные длинные пальцы немаленьких кистей, украшенных множеством очень старых шрамов.

- Ну, хорошо, - согласился Беес, - за-ради здоровья, чтоб, значит, мочевой камень работал, кутак стоял и отливать приходилось не через божбу с руганью, ладно. Но, скажем, не грешно ли справлять такую нужду за деньги у продажных, или, чего хуже, вот с такой, как она?!

И ткнул в замершую маску, наконец-то начавшую есть. 

- Ты сильно-то не тыкай, уважаемый, - проворчал Ротт, ощутим всплеск злости, - она, или, кто знает, он, ничего плохого не сделало. Сидит, ест, отдыхает, а если уж про за-ради здоровья, то от нас с вами отличается самой маской, не более. 

- Маска-то? – чуть не подавился Нуус.

- Именно, - Беес нехотя убрал палец, целящий прямо в лоб маске, - она, или того хуже, он, отрыжка бесовская, не иначе. От Старых богов памятка, чтоб им в смоле вариться. С маской баловаться, скажешь тоже! Маски суть демонов вместилище, не зря их падучая колотит, да всё такое. 

- И снова в лужу, Беес, - Герц, забрав кружку удивлённо икнувшего Глока, махом её и выдул, - маски, да, частенько неясны с первого взгляда, потому как андрогинны. Но ведь то, как и падучие, не их вина, как и душевные болезни, принимаемые за одержимости. Вот оно, проклятье всех и каждого с каждой, украденных или купленных в детстве ради потехи богачей, властьимущих и, когда маска изнашивается, истончается, из тонко-белоснежного фарфора оборачиваясь старой жёлтой костью – хамской публике. Вот она, половина лица, от лба и до губ, облитая застывшей массой, а здесь, ниже, вторая протатуирована насквозь, лишь успевая добавлять грима куда надо. От того маски пьют похлеще меня, пользуются курениями, употребляют любой дурман и кажутся безумными. Наша боль пройдёт или убьёт, а их всегда рядом, слабея лишь от опьянения или если удастся заснуть. Бедные создания…